Глава 51

«Лаврентьев день, — сообщил типографский текст с сегодняшней датой. После краткой истории святого, что раздал имущество церкви беднякам вместо того, чтобы по приказу передать государству, сказал префекту: «Вот истинные сокровища церкви», показав на толпу нищих и калек, подвергся жестоким пыткам, от которых и умер, шло: — В полдень на Лаврентия ходили смотреть на воду в реках и озёрах: если она тиха и спокойна — осень будет безветренной, а зима — без вьюг и метелей. Именины в этот день: Вячеслав…

Даже чёртов календарь не давал забыть.

— Да, злющий, остервеневший, опасный как сам дьявол, — хмыкнула Оксанка, туша окурок, имея в виду Оболенского. Она закрыла окно и от подоконника пересела ко мне за стол. — А это что за камень? — положила передо мной мамино кольцо.

— Бирюза, — пожала я плечами. Вглядываясь в замысловатую вязь тёмных прожилок, я пыталась вспомнить откуда у мамы это кольцо. Когда она его купила? Кто ей его подарил?

Внутри на ободке были выгравированы буквы. «О М Б В. Твой Д»

«Твой Д, — шумно выдохнула я. — Чёрт побери! Я ничего не знала об этой женщине, которую звала мама». И кто он? И где он, этот загадочный Д?

— Кстати, Дмитрий Сергеевич, — сказала Оксанка. — Ну, отец Андрея, — смутилась она, когда я посмотрела на неё странно. — Предложил в следующие выходные отметить у них на даче конец лета и заодно начало нашей студенческой жизни. Ну и тебя попросил пригласить.

— Гринёв старший — меня? К себе на дачу? — удивилась я.

«Мой отец. Хирург. Учился вместе с твоей мамой, — всплыли в памяти слова Гринёва. — Был в неё влюблён. Но она выбрала твоего отца, и в итоге они остались друзьями».

Друзьями? Я вспомнила, что его родители не позвали меня к себе, когда погибла мама, и ничем не помогли, и… странный заискивающий тон матери Гринёва, предлагающей чай, когда её сын лежит в комнате со сломанной рукой, избитый по моей вине.

Конечно, что его избили из-за меня, Андрей мог ей и не сказать. Но я вдруг вспомнила те два неловких раза, когда я видела Дмитрия Сергеевича Гринёва после маминой смерти: на выпускном и до этого, в школьном коридоре. Оба раза он как-то странно отводил глаза, словно видеть меня ему больно, или неприятно, или стыдно.

Или по наивности, в силу небольшого возраста и отсутствия жизненного опыта, я ничего не понимала и думала не о том? Но эти «О М Б В. Твой Д» теперь не давали мне покоя.

Я подскочила со стула как с раскалённой сковороды.

— Чёрт! Сука! — понеслась я в дедов кабинет.

— Что с тобой? — забежала следом за мной Оксанка.

— Вот мудак! — выдохнула я, когда поняла, что давно не видела на столе листы маминой рукописи. — Он забрал мамину работу для журнала со статьёй про смерть Пушкина.

— Кто? — удивилась Оксанка.

— Гринёв.

— Зачем? — удивилась Оксанка. — Это важная статья?

— Я не знаю, — на всякий случай заглянула я в пару ящиков, в надежде, что сама её убрала, но, конечно, ничего не нашла. — Он прошлый раз хотел её забрать, показать отцу. Но я не разрешила. Потом стал приходить с тобой. А потом… перестал. Почему? — повернулась я.

— Я не знаю, — развела руками моя подруга. — Больше не хотел. Мне кажется, из-за Захара. Но его отец очень настаивал, чтобы ты приехала в выходные, сказал: это важно.

И она, словно наконец сказала всё, что хотела, засобиралась домой.

— Я с тобой, — подхватила я со стула кофту.

— Куда? — удивилась она.

Так я ей и сказала, что иду к Гринёвым.

— Пойду погуляю. По набережной. На воду посмотрю, — сняла я с ключницы связку. — Говорят, если на Лаврентьев день вода тиха — осень будет тёплой.