Глава 50

— Господи, ты трахалась с террористом! — восторженно рассматривала Оксанка фотографии, сидя на маминой кровати. — И в тюряге сидела, — время от времени поднимала она на меня глаза. — Да ты крута, подруга!

— Угу, — рассеянно отвечала я, вытрясая мамин комод в поисках ключа от сейфа.

Всю остальную квартиру за прошедшие дни, как ушёл Захар, я уже перерыла. Перетрясла дедовы книги. Заглянула в его хьюмидор, на который питала особые надежды. Но увы, ничего кроме десятка сигар там не нашла.

Наверно, это был мой способ не думать. Не думать про Захара, не думать про Урода, не думать о том, чтобы не думать. Не пытаться анализировать свои чувства, ни о чем не сожалеть, не раскаиваться, не терзаться сомнениями. Не копаться в себе, чтобы ни дай бог не докопаться до чего-то, чего я знать о себе не хотела.

Я мечтала окаменеть изнутри и глушила себя как радио, обложившись томами Большой Медицинской Энциклопедии и учебниками, что достала из шкафа. Занимала мысли прочитанными главами и поисками ключа.

Это давалось непросто, поэтому, наверное, я не сразу сообразила, что дед умер намного раньше мамы, а значит, последний, кто пользовался сейфом — она. Вот у неё и надо искать ключ.

— А это вы где? — развернула Оксанка альбом.

— В Париже. В Лувре.

— Так тянет в Лувр. Но сад. Хозяйство. Долбанные куры, — заржала она.

— Подожди, — остановилась я. — Разверни-ка ещё раз.

Она повернула альбом.

В Париже мама купила бутылку абсента, мне антикварную книгу стихов на французском языке, а себе, подавшись внезапному порыву, — часы, очень дорогие и стильные, которое так ей понравились, что она ругала себя за расточительность, но потом почти не снимала. И она…

Я помнила, как в свой последний день она сняла часы и кольцо, положила их в карман куртки, куртку скинула кому-то на руки. Мне потом её вернули. После похорон.

Почти бегом я рванула в прихожую. Так и есть — в шкафу висела её куртка, в кармане — кольцо и часы. Это было не совсем то, что я искала, но зато я поняла, где может быть ключ.

Хорошо, что я не вынесла все мамины вещи на помойку, как советовали добрые люди. Хорошо, что не хотела от них избавляться, и мне были не в тягость воспоминания, скорее наоборот. Я нашла ключ там, где и ожидала — в кармане старого платья, что мама сто лет не надевала.

Я грела его в кармане — большой металлический ключ, на кольце которого была гравировка с названием компании и большими буквами «LONDON» — и ждала, когда Оксанка наконец уйдёт.

Но она всё не уходила и не затыкалась — словно тупым хлебным ножом с зазубринами пилила мне душу и курила в открытое окно на кухне.

— Говорят, у Оболенского неприятности. В тюряге беспорядки. На кухне пожар устроили, в женском корпусе подняли бунт, в мужском организовали побег. Неудачный побег, но это всё равно плохо. Он теперь там днюет и ночует. И ходит злой как собака, — выпустив дым изо рта тонкой струйкой, сказала она и стала рассматривать мамино кольцо.

— А ты откуда знаешь? — вяло спросила я.

Это объясняло почему вторую неделю Урод не приходил. Я невольно ловила себя на мысли, что скучаю. Жду, чтоб его. Злюсь, что именно сейчас, когда он мне так нужен, его нет. Хотя можно ли думать про Урода «нужен»? Можно ли о нём вообще думать? И если можно, то как?

— Лёха сказал, — ответила Оксанка.

— О том, что он ходит злой как собака? — невольно посмотрела я на отрывной календарь.

Дед каждое утро начинал с того, что торжественно срывал листок и читал какой сегодня день по народному календарю. Мама покупала календарь по привычке. Но на стене в кухне, где мы с Оксанкой типа пили чай: она курила, я — болтала ложечкой остывшую жидкость, висел новый, открытый на том дне, когда Захар ушёл и перестал отрывать листы.

Я подошла и вырвала все прошедшие дни стопкой. Выдрала до самого крепления.

Скучала ли я по Захару сильнее, чем по Уроду?

Да. Я швырнула непрочитанные листки в мусор, словно это были непрожитые дни. Непрожитые. Неосмысленные. Не оставившие в памяти ничего: ни его улыбки, ни его рук, ни ответов на вопросы. Не знаю почему я ждала, что он вернётся, чтобы объясниться хотя бы.

Зачем я его ждала?