Глава 60

Захар вернулся через год. Обветренный чужим солнцем, худой, возмужавший, с осколочным ранением в ногу. Мы забрали его из госпиталя в мой двадцатый день рождения, справедливо решив, что на домашних харчах от поправится быстрее. Тёть Лена привезла его в инвалидной коляске. И я понимала, что они знакомы и оба что-то от меня скрывают. Но была уверена — ради моего блага, поэтому не настаивала на откровенности. Не задавала вопросов. Не требовала объяснений.

В погожий день вдвоём мы поехали гулять в парк. Предложил Захар, но я согласилась.

Я расположилась на лавочке, Захар в кресле рядом. Недалеко от нас на траве отдыхала семейная пара. Он, она, двое малышей: старшему мальчику лет пять, а девочка ещё грудная.

Я не могла оторвать от них взгляд, когда Захар вдруг сказал:

— А ведь их могло бы не быть: второго малыша, семьи, счастья. Если бы не твоя мама.

— Моя мама? — удивилась я.

— Это его она тогда спасла, — кивнул Захар на молодого мужчину, возрастом не старше его самого. — Ценой своей жизни. Его зовут Александр. Жену Света. Сына Артём. А девочку они назвали в честь твоей мамы.

— В честь мамы? — ошарашено повернулась я. — Тогда?! Но разве ты?..

— Нет, Сверчок. Я не террорист. Меня даже не было в городе, когда произошёл взрыв. Я так торопился успеть на твой день рождения, что попал в аварию, улетел с мотоцикла и чуть не разбился насмерть. Я тот человек, что хотел отомстить за смерть твоей мамы, когда узнал, как она погибла, едва меня выписали из больницы.

— А эти шрамы и хромота… — смотрела я на него в ужасе от своей ошибки.

— Это после аварии. Я узнал кто он, — кивнул он в сторону мужчины, — узнал, где живёт, для этого мне надо было попасть в тюрьму, втереться в доверие к членам банды, сделать на руке татуировку. И всё, что я выяснил — правду. Его действительно взяли в заложники, когда их спец по изготовлению взрывных устройств погиб. Как и я, Александр был в армии сапёром. Как и я, никогда не собирался стоять на другой стороне и помогать террористам. Он сам взорвал устройство, что унесло с собой двоих членов группировки. И знал, что должен был погибнуть с ними, но ему повезло: его спасла твоя мама. А я… — он тяжело вздохнул. — Мне некому было мстить, но я должен был спасти тебя. К сожалению, в какой ты беде я понял слишком поздно. Прости меня.

Он закрыл глаза. Стиснул зубы.

— Тебе не за что извиняться, Захар. В том, что со мной случилось, виноват не ты.

— Я извиняюсь не за это, — вздохнул он и опустил голову. — А за то, что сделал то, чего ни при каких условиях не должен был делать.

Холодок прошёл у меня по спине от догадки. Но я больше не хотела гадать — я хотела знать.

— Ты сказал, что торопился на мой день рождения?

Он кивнул.

— Она обещала, что нас познакомит, когда тебе исполнится восемнадцать. Она всё откладывала и откладывала, — улыбнулся он тепло, — потому что не знала, как тебе сказать. Как признаться. Как объяснить, — он покачал головой. — Я был младше на двенадцать лет.

— Ты… — теперь головой потрясла я.

— Я любил её больше жизни. Твою маму. Я не знал, как без неё жить. Не понимал: зачем? Ради чего?

— И ты… Господи, — я закрыла лицо руками.

Он спал с моей матерью. А потом спал со мной. Поэтому назвал меня запретной территорией. Поэтому ему проще было стать в моих глазах террористом, чем сказать правду.

Он со мной спал. А любил мою маму.

— А это кольцо? — я сняла с руки мамино кольцо с бирюзой. — Это ты ей подарил?

Захар кивнул.

— Однажды мы будем вместе. Твой дурак, — прочитал он выгравированные с внутренней стороны буквы «О М Б В. Твой Д». — Она говорила мне: «Дурак! Тебе всего двадцать пять. Ну что ты во мне нашёл? Ну зачем я тебе?» А мне никто был не нужен, кроме неё.

Я не знала, что ему ответить.

— Я знаю, нет мне прощения, — он тяжело вздохнул. — Я не должен был. Не имел права. Но я не знал, как отказаться. Не знал, как поступить. Мне казалось, это было для тебя важно.

— Это действительно было для меня важно, — я протянула я ему руку. — Я любила тебя. Вернее, думала, что любила. Принимая за любовь всё то светлое, что ты во мне вызывал. Мне не с чем было сравнить, а Оболенский макал меня в такую грязь, что мне нужно было за что-то зацепиться. Пусть за первый поцелуй, что мне подарил ты. Или секс, на который не имел права. И всё же мне было с тобой хорошо, — усмехнулась я. — Ужас, какая я циничная.

— И мне с тобой, — сжал он мою руку. — Ужас, какой я испорченный.

Я засмеялась. Он улыбнулся.

— Представляешь, тогда в тюрьме я загадала следующий день рождения встретить в своей квартире среди друзей с тобой. И моё желание сбылось.

— Не представляю, — поскрёб он отрастающую щетину.

И мы оба засмеялись.

Да, тогда это было смешно. Тогда, спустя год, всё уже выглядело по-другому.

Тогда, глядя на молодую семью, что собиралась домой, на женщину, баюкающую малышку, прижимая руки к животу, где уже росла моя крошка, мне казалось, я знала: и то, что я испытывала к Захару, и то, что чувствовала к Уроду — не любовь.

Спустя много лет с того дня, я уже не судила так категорично.

Просто любовь бывает разной. Настолько разной, что порой мы её не узнаём, принимая за что-то другое. А порой, наоборот, едва наметившиеся чувство торопимся назвать любовью.

А она, как и правда, видна только на расстоянии.

Но даже спустя много лет и тысячи пройденных дорог, я бы не сказала с уверенностью, что разобралась: любила ли я Урода, или Захара, или мой муж и есть моя настоящая любовь.

— А что там, кстати, была за история с Гринёвым? — спросил мой муж на очередную годовщину нашей свадьбы.

— Да, тёть Лен, ты обещала рассказать, — подтвердила я.

— Я же рассказала: он не твой отец. Что ещё ты хочешь знать?

— Ну, во-первых, откуда ты это знаешь? Во-вторых, почему так уверена? И, в-третьих, почему не рассказала сразу?

— Потому что обещала твоей матери, что он не узнает. Такой у неё был коварный план: заставить его всю жизнь мучиться за то, что он ей изменил.

— Со своей будущей женой?

— Ну, а с кем ещё, — положила она себе на тарелку ещё кусок бледного Наполеона по маминому фирменному рецепту. — Честно говоря, к тому времени он ей уже разонравился, и она начала встречаться с твоим отцом, который был не чета Гринёву, но намекнуть Гринёву, что ты возможно его дочь, ей удалось.

— Бедняга. Надо ему сказать, — подлила я себе чая из пузатого фарфорового чайника. — Тем более сейчас это нетрудно — сделать тест ДНК. А он и так настрадался за эти годы годы.

— Ты о том, что его жена умерла от рака?

— И об этом тоже. И о том, что умирала она долго и мучительно, потому он и сдувал с неё пылинки, лишний раз стараясь не расстраивать. А ещё о том, что Гринёв-младший так и не выучился. Из института его отчислили, работать он не привык, так и сидит у отца на шее.

— Тогда я бы на твоём месте не говорил, — сказал мой добрый и щедрый муж. — Ты для него отдушина. Ему нравится верить, что ты его. Нравится, что у него есть внучка. Замечательная, умненькая, славненькая. Нравится проводить с ней время.

Тёть Лена покачала головой. А я согласно кивнула.

— Если что-то делает человека счастливым, разве я вправе ему в этом отказать, — улыбнулась я. — Но, конечно, она твоя внучка, баба Лена.

— Моя, а чья же ещё, — хмыкнула она. — Это же я с ней сидела пока вы учились, потом писали свои диссертации, защищали учёные степени. Ох уж мне эти доктора. Даже если один из них доктор юридических наук, — посмотрела она на моего мужа.

На моего любимого мужа.

А я подумала: разве лишь то чувство, что приносит счастье, можно назвать любовью?

Конечно, нет.

Но порой, что знает дождь — знает только дождь.