22. Тигровый горбунок

Слава ходил по кабинету взад-вперед, как зверь по клетке.

Прокатило. Тайный совет согласился, что вины Черного Властелина в произошедшем нет, что он, как и все государство, пострадал в результате чудовищного заговора.

— Пытки? — с мертвой улыбкой поинтересовался глава Госбезопасности.

Слава задумался. Представил, как голую Аню растягивают на дыбе, прижигают в разных интересных местах каленым железом, вырывают язык, заливают в глотку расплавленное олово. Что там еще? Первых христиан, вроде, очень любили драть железными когтями.

Он прислушался к себе — как оно? И с сожалением понял, что никак. Не греет. Не возбуждает. Не то. Хотелось для нее совсем других мучений. Причинить физическую боль? Да, но не только. И даже не в первую очередь.

Чего он хотел? Того, чем, как проклятый, занимался четыре года подряд. Каждый месяц. На благо королевства. К черту королевство! К черту унылых жирных девственниц, которым с детства вдалбливали: если тебя привели на отбор, надо орать, рыдать и сопротивляться. Потому что так положено. Чего они боялись? Только того, что он отправит их на корм дракону. Да и боялись ли? Им же с рождения было в черепушку заложено: у некоторых такая судьба — стать драконьей едой. Хочешь, не хочешь — так надо. Выпал жребий — надо выполнить то, что определено регламентом.

Какая подлая ирония. Когда он послушно занимался этой тупой фигней, хотелось секса с нормальной девушкой. Нет, не по любви. Просто по взаимному желанию и согласию. Как сказала эта рыжая сучка: чтобы обоим было весело и приятно. Но теперь ему хотелось именно ее страха и боли. Унижения.

Изнасиловать? Кто помешал бы ему сейчас пойти в тюрьму, где она сидит в камере связанная, прикованная цепями к стене? Никто. Оттрахать ее во все дыры так, чтобы потом на ноги не смогла встать. Да еще на глазах охранников и милого дружка. Получил бы он от этого удовольствие?

Слава снова прислушался к себе, представил, как задвигает ей — как она там говорила? По самые гланды? А она не может даже дернуться. Только, может быть, орать. Что-то шевельнулось. Как в прямом смысле, так и в переносном, но…

Нет. Не то. Тогда что?

А вот что. Заставить. Вынудить. Не физической силой, нет. Сломать ее волю, сопротивление. Пусть она его ненавидит — так даже лучше. Он и сам ненавидит ее настолько, что в глазах темнеет. Но у нее не будет другого выхода. Только подчиниться ему. Вот в чем самое тонкое, самое изысканное насилие — и изысканное удовольствие. Да, можно лишить человека — не обязательно женщину — возможности защищаться, сопротивляться, но внутри он не сдастся. И в чем тогда победа? Уж кому как не ему было не знать, насколько мало значит тело само по себе. Но заставить сдаться — это уже совсем другое. Пусть под страхом смерти, боли, неважно чего — но заставить.

Властелин не тот, кто подчиняет себе других грубой силой. Властелин — тот, кто лишает воли. Иначе можно было бы казнить их сразу же, не откладывая в долгий ящик. Народ наверняка бы одобрил.

Слава вытащил из ящика стола яркую коробочку, на которой был изображен похабный тигр с эрегированным членом размером едва ли не больше самого тигра. «Тигровый горбунок» — даже буквы выглядели какими-то развратными, словно подмигивающими. Из пятидесяти розовых пилюль осталось всего четыре. Ровно столько, сколько надо. Одной такой пилюльки вполне хватало на десяток девиц, на которых в обычной жизни он даже и не посмотрел бы. Две — это уже реальное сексуальное бешенство, после которого наступает откат в виде импотенции, хорошо, если временной.

Слава знал, что однополая любовь среди тюремщиков цветет самым махровым цветом и что они не брезгуют заключенными. То, что доктор прописал. Как, интересно, запоет Анечка, когда караульные вдвоем возьмутся за ее хахаля? Он специально приказал заменить обычных тюремщиков на дюжих гвардейцев из дворцовой стражи, которые запросто могли голыми руками сломать хребет быку. Ну а что — раз штатные так облажались и позволили узникам сбежать.

Он взял лист бумаги, мраморное пресс-папье и раздавил пилюли в порошок. Вкус у них был так себе, но если добавить во что-то пряное — прокатит. Свернув лист в кулек, Слава положил его в карман и приказал подавать ужин. Ел он обычно не так уж и много, но всегда требовал, чтобы разных блюд на столе было с избытком. Когда лакей налил ему в тарелку густого мясного супа, острого, как настоящее кавказское харчо, Слава подумал, что это как раз подойдет. Улучив момент, незаметно высыпал в супницу содержимое кулька и приказал:

— Возьмите этот суп, вылейте в кастрюлю, и пусть отнесут караульным в тюрьму. Которые охраняют заговорщиков. От такого острого им точно не до сна будет. Второй раз не удерут.

Теперь оставалось только ждать. Действовать горбунок начинал обычно часа через два, не раньше. Учитывая, что ужин у него из-за совета был поздний, да пока кастрюлю до тюрьмы донесут, да пока съедят… Как раз к Васиной трансформации все сработает.

Ближе к полуночи Слава тайными переходами отправился в тюрьму. План был прост до гениальности. Когда караульные пустят в дело свои дубинки, он окажется рядом и сможет это остановить. С одним условием — его подружка добровольно раздвинет ноги. Ключевое слово — добровольно. Пусть даже на самом деле и принудительно. А дружок будет любоваться. А если она откажется? Иди, скажет, Слава, на хрен? Ну что ж. Он не будет ее заставлять. Просто даст тюремщиком команду фас — пусть продолжают. А девочка пусть смотрит. Хотя… Он сказал, что сможет остановить? Ну нет, нет. Приостановить — так точнее. Понаблюдать, как караульные имеют дракона, ей придется при любом раскладе.

Правда, оставался еще вариант, что именно эти стражники окажутся гетеросексуалами и Вася их не заинтересует. Ну что ж… Значит, заинтересует Аня. Горбунок — штука такая, если уж процесс пошел, кому-то обязательно надо вставить. Так что притормозить их будет непросто. Но ничего, потом злее будут. Конечно, это будет не так увлекательно, но что делать, на бесптичье и жопа соловей.

Того, что произошло, Слава не ожидал. Охранники оказались парой и занялись друг другом с таким пылом, что просто дым коромыслом. Все его планы летели к черту. Полюбовавшись пару минут на то, что вызывало у него тошноту от одной мысли, Слава поймал, нет, скорее, почувствовал взгляд Ани и взбесился окончательно.

Зайдя в караулку, он наподдал ногой кастрюлю и тихо, почти шепотом, сказал всего одно слово:

— Закончили!

Какое-то время процесс еще продолжался по инерции, но все же скис. Тюремщики вскочили по стойке смирно, даже не заправив свое хозяйство в гульфики. Оглядев их, Слава потребовал:

— Ключ! И приведите себя в порядок, смотреть противно. Нашли место и время.

Подняв решетку, он присел рядом с Аней на корточки, провел указательным пальцем по внутренней стороне ее бедра. Она попыталась сжать ноги, но его ладонь легко преодолела сопротивление мышц. Пальцы скользнули под стринги, в теплую влажную глубину — грубой, но все же пока еще лаской.

— Ну как, прекрасная Анна, — Слава наклонился к ней, — не хочешь смягчить свою участь?

Ее лицо скрывала темнота, но широко открытые глаза ловили отблески факелов, и Славе показалось, что они светятся, как у кошки. Аня молча смотрела на него, не отрываясь, и он вспомнил, как они стояли по две стороны расщелины в лесу. Вот так же — глаза в глаза. Только тогда в его взгляде было щенячье «простите, не бросайте, возьмите с собой», а сейчас он смотрел на нее с желанием раздавить, сломать, подчинить себе.

— Эй, Базилио, — крикнул он. — А твоя подружка вся мокрая. Я же говорил, что ей все равно с кем, где и когда. Стоит дотронуться — и вся течет. Развязал бы ей ноги, но мало ли что. Ну так рот-то у нее не заклеен, правда?

То, что Вася ответил, Славу только развеселило, но смех его тут же погас. Было в Анином взгляде что-то такое, что гипнотизировало, затягивало в темноту, лишало воли. Он с ужасом понял, что не подчиняет, а подчиняется. Почувствовал себя маленьким, жалким, слабым. Она сидела на полу, связанная по рукам и ногам, прикованная цепями к стене, с ней можно было сделать что угодно — избить, изнасиловать, убить, но он все равно остался бы таким же жалким трусливым ублюдком.

Слава встал, вытер руку об штаны и сказал сухо:

— В шесть утра тебя казнят. И не надейся, что это будет легко и быстро. Сначала отрубят руки — по одной. Потом ноги. Потом распорют живот и вытащат внутренности. Но ты умрешь не сразу. Пока будешь подыхать в полном сознании, твои кишки сожгут у тебя под носом. И только потом отрубят голову. Которая еще месяц будет красоваться на шесте под окошком у твоего трахаля. А тебя, дракон, не казнят, нет. И не надейся. Ты будешь гнить здесь весь остаток своей жизни. Драконы ведь живут долго, правда? Ах, да, я забыл, ты же еще и эльф, ты будешь жить вечно. Значит, и сидеть здесь будешь вечно. Это будет такая новая традиция Темного королевства. Тюрьма разрушится — переведут в другую. Королевский тюремный дракон — чем плохо?

Он вытащил факел из крепления и пошел по коридору к лестнице. Ярость грызла изнутри стальными зубами. Но вместе с этим хотелось сесть на пол и заплакать от досады и обиды. От того, что он такой жалкий и слабый. Черный Властелин, твою мать. Вот где насмешка судьбы — даром, случайно получить пусть номинальную, но все же власть, оставаясь при этом маленьким слабаком. Слабаком, которого не боится и презирает даже девка, чью жизнь и смерть он держит в руках.

«Чтобы царствовал один в мире Черный Властелин», — крутилось в голове раз за разом, снова и снова, как заевшая пластинка. Откуда это? Из книги какой-то? Он никак не мог вспомнить.

Войдя во дворец, Слава отправил первого попавшегося стражника за главой Госбезопасности.

— Немедленно! — рявкнул он и тут же подумал, что даже такая босота не воспринимает его всерьез. Все знают, что он просто пешка. Шут в роли короля. Знают и смеются над ним.

Глава Госбезопасности появился через полчаса — помятый со сна, с пуговицами дублета, застегнутыми наперекосяк.

— Ваше Темнейшество? — поклонился он, с трудом сдерживая зевок.

— Казнь заговорщицы — в шесть утра. Сегодня в шесть утра.

— Но, Ваше Темнейшество… К чему такая спешка? Надо ведь все подготовить. Оповестить народ. Да и в шесть утра — это же так рано, люди еще будут спать.

— Я сказал, ровно в шесть утра! — Слава заорал, как истеричная баба, едва сдерживаясь, чтобы не затопать ногами. — Сегодня! Немедленно все приготовить! Отправить глашатаев кричать под окнами, сгонять силой тех, кто не захочет!

— Слушаюсь, Ваше Темнейшество, — глава Госбезопасности опустил глаза, в которых Славе почудилось брезгливое недоумение. — Сейчас же распоряжусь. Прошу прощения, только заговорщицу казнить? А дракона?

— Дракона нет.

— Изволите его помиловать? — брови главы Госбезопасности взлетели к границе скальпа.

— Ни в коем случае. Будет сидеть в тюрьме пожизненно. То есть вечно. Я его хорошо знаю. Для него это будет пострашнее казни.

— Вы проницательны, Ваше Темнейшество…

— Свободны!

Оставшись в одиночестве, Слава снова начал ходить по кабинету взад-вперед. Его словно на две половины раздирало. Одна его часть по-прежнему бесилась, накручивая себя все больше и больше. Его словно преследовал Анин взгляд из темноты — смутно белеющее лицо и отблески света в глазах. Хотелось избавиться от этого наваждения, как можно быстрее, навсегда. Но вторая половина продолжала скулить, как побитая собака.

Он подошел к окну, посмотрел вниз. Нет, невысоко, он уже выпрыгивал из него, когда пытался скрыться. Разве что ногу сломаешь, если неудачно. Впрочем, даже будь высоко, он все равно никогда не решился бы. Потому что трус. Жалкий трус.

В столовой Слава открыл шкаф с напитками, достал графин любки — крепкой настойки с резким цветочным запахом. Он терпеть не мог все это сладкое липкое пойло, пахнущее парфюмерией, но сейчас ему было все равно. Лишь бы задурманило. Лишь бы не думать, не чувствовать себя таким униженным, раздавленным. То, чего он хотел для Ани, бумерангом вернулось к нему самому. Как будто эта ведьма на лету поймала его мысли и швырнула обратно.

Он пил большими глотками, захлебываясь, капли падали на рубашку, пробирались под нее, щекотали кожу, как чьи-то горячие прикосновения. Голова закружилась. Он зажмурился, и под веками вспыхнули яркие цветные пятна. Сквозь них снова проступило Анино лицо. Ночь на озере. Ее запрокинутая голова, опущенные ресницы, приоткрытые губы. Нежная кожа под подбородком, горло, в лунном свете похожее на сливочное мороженое — хотелось лизнуть его, попробовать на вкус. Ее грудь в ладонях — высокая, упругая, твердые соски чутко отзываются на малейшей прикосновение. Она была так близко, такая… доступная, и на секунду ему показалось… что? Он не мог вспомнить — или не разрешал себе этого сделать?

Но она его оттолкнула. Слава вспомнил об этом, и бешеная половина снова взяла верх. И в голову полезли совсем другие картины. Как, например, эта тварь трахалась в лесу с драконом.

Поставив наполовину опустошенный графин на место, Слава вернулся в кабинет и достал из стола маленькую коробочку с язычком сложной формы. Механический таймер для замков. Обнаружив его в ящике, Слава голову сломал, для чего мог использовать эту фиговину его предшественник, но так ничего и не придумал. Но зато теперь она вполне могла пригодиться.

За окном начало светлеть. Часы показывали начало шестого. С рыночной площади доносился шум — туда, несмотря на ранний час, уже начала стекаться толпа. Похоже, и сгонять никого не пришлось. Как только прошел слух, что будут казнить заговорщицу, народ повалил на площадь валом — ну как же, пропустить такое зрелище.

Положив таймер в карман, Слава снова отправился в тюрьму.