Глава 27.

Илона Габец

Тупая сука. Я её просто ненавижу. Куковать здесь сейчас не особо приятно, особенно после визита этого подосланного врача, которому я ни капли не доверяю своё психическое здоровье, по правде говоря, но…

Осознание, что мой кулак пульсирует, потому что я несколько раз хорошенько прошлась по её гадкой охреневшей морде настолько успокаивает, что я улыбаюсь, сидя на полу изолятора. Тут, кстати, спокойно и комфортно в целом.

На койку я не сажусь принципиально. Там Гром с седовлаской занимались развратом. А я тут ему ещё помогала всё подготовить, кстати говоря. И я не могу развидеть этого… Оказывается, моя изощрённая фантазия так хорошо работает, блин, когда не надо. И мне чудится всякое. Почти то же, что мы делали с рыжиком или даже больше. Нет. Я туда точно не пойду. Лучше спать на холодном бетоне.

Даня бы сейчас с лёгкостью лёг. Без каких-либо проблем. И меня бы перетянул к себе, а потом бы, наверное, начал целовать… Как подумаю об этом, так на душе скребут кошки от того, что я здесь, а не с ним.

И он ещё такой дурачок. Его эти слова о любви меня окончательно добили.

Зачем вот это выкрикнул? Выбора мне не оставил…

Теперь как на репите думаю об этом. Заезженная пластинка.

Сердце в груди щемит и бьётся о шаткие рёбра. Порой кажется, что недостаточно ему опоры и вот-вот сорвётся вниз. Повиснет на тонкой нити, раскачиваясь в районе желудка, и заставит меня страдать. А виной тому один единственный человек. Тот, к которому тянется моё нутро.

Он что и вправду меня любит? Даже вину пытался на себя взять…

У меня от осознания внутри всё стягивает в тугой узел. Я не хочу причинять ему боль. Совсем нет… Но и ответить ему взаимностью пока не могу. Потому что не знаю даже, что такое любить… Слышала, что это сложно. Ведь по сути любовь не просто сладость или тяга. Это жертвенность в первую очередь. А чем я готова жертвовать? У меня ведь даже ничего нет. И он не знает с какими проблемами мне приходится жить. Я боюсь остаться без дома. Боюсь коллекторов. И хочу втоптать отчима в грязь. Я никому не верю. За всю свою жизнь после смерти мамы, Даня – первый человек, которому хочу верить. И всё ещё балансирую на грани между этими двумя чувствами. Принятие и отторжение всего живого. Но разве можно отторгать это живое, настоящее, если оно само к тебе так рьяно тянется?

Он - особенный человек…

Нет… Аврора – тоже хорошая. Мне кажется, они поэтому и притянулись с рыжиком. Так ведь тоже бывает. Я их с первого дня вместе видела повсюду. И она на самом деле очень отчаянная. Казалась мне слабачкой, а потом я вдруг резко сменила своё мнение, потому что увидела, насколько она любит Грома и как готова рваться в бой ради него… Мне понравилось очень. Я решила для себя, что вот так должна выглядеть любовь. Про эту жертвенность я и говорила…

Пока ещё я не уверена, что настолько сильная духом… Что готовая сделать что-то такое.

Но мои мысли неожиданно прерывает новый визит.

Екатерина Андреевна с подносом в руке. Кажется, я её сильно расстроила своим поведением. Но для всех быть хорошим нельзя. И я, как всегда, с честью беру на себя роль плохиша. Тем более, что привыкла. И для меня это вовсе не значит, что я – дерьмовый человек. Просто не такой как все. Отстранённый, замкнутый, проблемный. Мне, кажется, что в глубине души, она это чувствует, поэтому так тянется ко мне. Словно к родной дочери.

– Илона, поешь… – настоятельно рекомендует, глядя на меня разочарованным взглядом. Я знаю, что она всегда добра к нам. И спорить мне не хочется. Но и есть, к сожалению, тоже.

– Я не голодна. Могу сутки спокойно здесь провести. Только воду принесите и всё. Больше мне ничего не нужно…

– Дорогая, – вздыхает она и ставит поднос на тумбочку, а сама садится на ту самую койку. Я бы ей не советовала, конечно. Ну да ладно… – Илона. Что случилось?

Кажется, она узнаёт для себя, а не для того, чтобы читать мне морали на суде и давать против меня показания. Кажется, ей просто важно то, что со мной творится.

– Почему Вы вышли сегодня утром и ничего не сказали? – спрашиваю, вспоминая то, как мы нелепо спалились с Даней у него в палате. Я ведь и впрямь думала, что сейчас она меня выгонит и всё… А она так неожиданно промолчала. Словно хотела, чтобы между нами продолжалось это волшебство. А оно было. Я точно чувствовала. Пятой точкой и сердцем.

– Просто, – пожимает она плечами. – Подумала, что вы хотите побыть вдвоём. Я же замечаю всё… Не дурочка.

– Что замечаете?

– Ну, Илона… Я знаю его уже несколько лет. Он лежит здесь и за всё это время так ни на кого не смотрел. И в воду, и в огонь, и медные трубы за тобой. Так влюбился… Сама слышала, – выдаёт она с улыбкой. – Скажи мне, что там случилось?

Слышать это невыносимо. Невыносимо грустно и приятно. Потому что так как он ко мне ещё никто не относился. А раз уж другие люди это видят, значит, правда…

– Она… Надела мамину футболку… – признаюсь нехотя.

– Без спроса?

– Ну сами как думаете? Дала бы я мамину футболку хоть кому-то?

– Нет, думаю, нет, дитя… – вздыхает она, глядя на меня хмуро. – Но это же не повод драться? – зовёт меня к себе. – Сядь… Поговорим…

Несмотря на то, что у меня жжёт глаза и ноет сердце, я всё же иду туда и сажусь с ней рядом, опустив голову, практически вжав её в плечи.

Если бы мама была жива, со мной бы этого всего вообще не было. И порой я виню её. Когда плачу, когда думаю о своих проблемах, ведь до смерти скучаю. И начинаю ненавидеть за то, что умерла так рано и оставила меня с дырой в сердце… Но она не виновата… Никто не виноват. Это просто злосчастное стечение обстоятельств. И я стала такой.

Без неё всё потеряло прежний смысл. Все мои мечты… Танцы, которые я так активно изучала. Всё было пущено под откос. И до сих пор у меня внутри опустошение. Такое, которое в силу понять только тому, кто столкнулся с подобным в моём возрасте. И никому больше…

– Я побуду здесь до завтра, мне не тяжело. Не хочу создавать для вас проблемы.

– Слушай, Илоночка… Ты должна понимать, что я не хотела. Это его решение, – указывает она на потолок, намекая на главврача. – Я здесь ни при чём.

– Я и не осуждаю Вас. Что случилось, то случилось. Вы только рыжику не дайте глупостей наделать, хорошо? А то он порой без тормозов просто.

– Хорошо, да… – кивает она с улыбкой, чуть убирая с плеч мои волосы. – Не пострадали хоть?

– Нет… Она и не успела ничего мне сделать…

– Даня переживает за тебя. Рассказывал что-то про бритву у неё в сумке…

Так и знала, что он не будет язык за зубами держать… Чудик.

– Но Вы ведь всё равно не верите нам, да? – спрашиваю, замечая в её глазах переживания. Но вот куда она против системы. Я прекрасно понимаю. – Не нужно рисковать работой ради нас. У Вас дочка… И это куда важнее… Пусть станет известной балериной. – говорю ей, на что замечаю слёзы в её глазах. Её это, конечно же, трогает. А женщина она добрая и понимающая.

– Спасибо, детка… Спасибо, дорогая. Она меня так редко видит. Но я не жалею. Я ведь помогаю обществу…

– Мы потеряны для общества, Екатерина Андреевна… Когда-нибудь Вы это поймёте…

– Какие глупости. Вы такие же дети. Молодые ещё. Дурные… Но я тебе просто совет дам. Не отказывайся от него… Даня, он любить умеет посильнее всех вместе взятых. Не отмахивайся раньше времени… Он ещё удивит тебя, – уверяет меня, усмехнувшись. – И поешь… Ладно?

– Угу, поем, – отвечаю, а у самой в груди такое, что еле сдавливаю слёзы. Словно я не знаю, как он умеет любить… Он мне это каждый день демонстрирует. И показывает многое тоже. Ещё как. Порой кажется, что глаза из орбит вылезут от его демонстраций. И теперь мне действительно его очень не хватает. Будто кусок изнутри вырвали. Никогда бы не подумала… Что буду скучать по его болтовне, по его сопливым речам и навязчивым взглядам. А ещё тупым шуткам, блин… Да по нему самому.

Катерина уходит, оставив завтрак, а я представляю, как бы он сейчас своровал у меня печенье и кусок сыра… Как бы сначала хомячил, словно не в себя, а потом придурковато смахивал крошки со своего веснушчатого лица…

И смеялся… Смеялся. Смеялся.

Завораживающе и звонко.

Господи… Это не парень, а энциклопедия причудливости.

Сегодня он должен был познакомить меня со своими родными. А я, получается, всё испортила. Кажется, это первый раз, когда я действительно жалею, что не могу выйти из состояния одиночества… Я бы хотела понять, что для него значу. Услышать, что он скажет своим родным обо мне. И как они отреагируют на меня. Те его младшие братья, которых я помню…

Но промолчать на поганый поступок этой твари просто не могла… Как то, что задело меня до глубины души. А сейчас у меня чувство, словно она этого и добивалась. Но Даня уже не такой дурачок. Не станет её слушать. Он ведь знает о ней всё. Так что мне не за что переживать, ведь так?

На обеде, когда Екатерина снова приходит, я точно знаю, что он здесь, потому что слышу его голос из коридора, который твердит, как заведённый, что скучает по мне, а потом и вовсе начинает петь мне, как дурак. Своим фальшивым, но до безобразия сладким тембром.

«Как единственной на свете королеве красоты».

От смеха у меня сводит живот. Ещё и песню выбрал старинную. Слов нет просто.

– Почему ты не ешь? Иди, Даня! Со мной всё в порядке, – выкрикиваю и уже смеяться хочется. Ведь он словно приклеился, блин. А Катерина только смеётся над ним и качает головой, мол принимайте вот такого… Зато любящего и искреннего. И я с ней согласна в чём-то…

– Я обещал и буду тут, всегда буду, пока не выйдешь, – всё, что слышу, когда дверь снова закрывается…

И я опять остаюсь в гордом одиночестве… Мотаю на повторе его голос в своей голове. Наш общий запах, когда обнимаемся, смех и наши воспоминания, от которых у меня мурашки бегут по всему телу. Только так удаётся отвлекаться от угнетающих меня мыслей. Воспоминаниях об Аркаше и его словах о доме. О навязчивых звонках и этой идиотке, которая мотает мне нервы с первого дня пребывания.

А вот вечером… Сама не знаю, что на меня находит…

Но я уже дико схожу с ума без своего рыжика, и когда мне приносят ужин, причём не Катерина, а один из санитаров, уже сама громко спрашиваю:

– Рыжик? Ты здесь?

А в ответ почему-то звучит горестное молчание… Но меня тревожит не тот факт, что он променял меня на еду. Вовсе нет… Я волнуюсь из-за того, что это может быть и не еда вовсе…

Где же он? Может быть что-то случилось?