Глава 16: Маленькая хвойная игла

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась не закрывать глаза. Я сказала себе, что полежу так всего несколько секунд и поднимусь. А потом провалилась в сон – без вязкой темноты и привычного ощущения перехода.

Разбудил меня голос Ливии. Судя по раздражению в ее тоне и тому, как настойчиво она трясла меня за плечо, будила она меня уже не первую минуту. С трудом разлепив веки, я приподняла голову и посмотрела на нее.

Ливия сидела на краю моей кровати, все еще придерживая меня, словно опасалась, что стоит ей отпустить руку и я снова отключусь прямо у нее на глазах. Она уже успела собраться. Волосы были убраны назад и закреплены на затылке темными шпильками. Воротник платья застегнут до самого горла, ткань на плечах лежала ровно, без единой складки.

– Скоро начало службы, – холодно произнесла она.

– Встаю, – пробормотала я и осталась лежать на месте.

Ливия покачала головой.

– У тебя вид как после лихорадки. Живо приводи себя в порядок, если не хочешь, чтобы наставницы поняли, чем ты занималась ночью.

Угроза подействовала.

Я резко втянула воздух и заставила себя сесть.

Убедившись, что я наконец проснулась, Ливия убрала руку, поднялась и пересела к своему столу. Взяв небольшую пуховку, она привычными движениями начала наносить на лицо тонкий слой пудры, одновременно наблюдая за мной через зеркало с раздражением человека, уже готового к службе, но вынужденного тратить последние минуты на соседку, неспособную даже проснуться без посторонней помощи.

Я подошла к шкафу, достала чистое платье и направилась в купальню.

В купальне было душно и шумно. Сквозь густой пар мелькали мокрые плечи, слышался плеск воды и резкий стук деревянных ковшиков о камень. Это был самый людный утренний час, когда девушки из благородных семей занимали лучшие места у жаровен, перешептываясь о войне и свежих слухах, а остальные просто спешили смыть остатки сна.

Оставив одежду на скамье, я набрала в таз горячей воды, прошла вдоль стены и незаметно заняла свободное место в дальнем ряду. Затем принялась разматывать бинты. Ткань прилипла к ладоням и отходила с трудом. Я понемногу размачивала ее водой и осторожно снимала слой за слоем. Кожа под бинтами была воспаленной и отзывалась болью на каждое неосторожное движение.

С трудом обхватив ковш, я зачерпнула горячую воду и вылила ее себе на плечи. Потом взяла из деревянной чаши у стены общий кусок мыла. Серое, с неровными краями, оно пахло щелоком, старым жиром и сухими травами, добавленными скорее по привычке, чем ради аромата. Аристократки обычно приносили свое – завернутое в ткань, с лавандой, розмарином или дорогими маслами. Я же пользовалась тем, что выдавали всем остальным.

Я намылила плечи, шею и руки до локтей. Потом медленно вылила на себя еще один ковш горячей воды. Пена ползла вниз мутными дорожками, собиралась у ног и уходила в сток вместе со следами ночи.

Я потянулась за следующим ковшом, но рука неожиданно замерла. На короткое мгновение вместе с жаром купальни память вдруг вернула совсем другое ощущение – холодный ночной воздух, запах металла и чужие руки, удерживающие меня так легко, будто я действительно ничего не весила. Тогда у меня не осталось сил даже спорить. Я помнила только ровный шаг чужака по лестнице, тепло его рук и горячую тяжесть груди под моей щекой. После лесного холода его тело казалось почти обжигающим.

Я резко открыла глаза. Только этого мне сейчас и не хватало. Профессор Уолл едва держался на ногах, его семья все еще оставалась в руках неназванных, а я стояла в купальне и вспоминала жар его тела под щекой. От одной этой мысли стало так стыдно, что я схватила полотенце и принялась быстро стирать капли воды с кожи. После натянула чистое платье и почти бегом направилась в келью.

Когда я вернулась, Ливии уже не было. На ее половине все осталось почти безупречно: покрывало расправлено, зеркало повернуто к стене, на столе ни одной лишней вещи. Моя же половина кельи выглядела так, будто ее обыскали: смятое одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась боком, а рядом с кроватью темнели куски засохшей грязи. Я опустила взгляд на сапоги и едва не застонала в голос. К грязи у кровати прибавлялись еще и засохшие комья на подошвах. На все времени не было. Выбирать пришлось между полом и сапогами – и я выбрала сапоги. Быстро соскребла грязь щеткой для чистки, протерла кожу влажной тряпкой, затем схватила сонник с плащом, и выбежала из кельи.

В Крыле Лекарей было почти пусто. Только дежурная сестра у стола заканчивала расставлять по местам склянки и жестяные коробки с перевязочным полотном, расчищая стол для следующего посетителя. Увидев меня, она кивнула на стул.

– На тебе лица нет. Садись давай.

Я опустилась на край стула и положила ладони на стол. После купальни кожа распарилась и покраснела еще сильнее, а пальцы слушались плохо.

– Почему повязки сняла? – нахмурилась сестра.

– Мылась, – ответила я.

Она пробормотала что-то о глупых девчонках, которые сначала доводят раны до воспаления, а потом удивляются боли, и щедро залила ладони лекарством. Я стиснула зубы. Кожу обожгло так, будто руки снова приложили к раскаленному камню. Сестра работала быстро и без всякой мягкости: промокнула кожу чистой тканью, нанесла густую мазь и туго наложила новые повязки. К концу перевязки я почти не следила за ее движениями. Голова тяжелела, веки сами собой опускались, и я очнулась только тогда, когда сестра щелкнула пальцами прямо перед моим лицом.

– Не спать. Иди на занятия. Все равно утренняя служба уже подходит к концу.

Я поблагодарила ее, забрала со стола сонник и поднялась.

В аудитории уже собирались ученики: кто-то пролистывал сонник, кто-то лениво переговаривался перед началом лекции. Я прошла в самый дальний ряд и опустилась на скамью.

Профессор Бриона начала лекцию ровным усыпляющим голосом. Сегодня она говорила о защите сознания от пагубного влияния дурных снов, о символических барьерах, которые следовало мысленно выстраивать перед погружением.

Еще неделю назад я бы старательно записывала каждое слово.

Теперь я сидела и смотрела на аккуратные чертежи с глухой пустотой внутри.

Густой полумрак аудитории, землистый запах масел, тихий скрип мела по доске – все это вдруг показалось мучительно далеким от того, во что на самом деле может обернуться сон. Кровью на мраморном полу. Веревками на чужих запястьях. Страхом проснуться не в своей постели, а в чужом доме среди существ, способных убить меня раньше, чем я успею вдохнуть.

Я слушала ее рассказ о зеркальных щитах и мысленно усмехалась. Ни один зеркальный щит не спасет от арбалетного болта, выпущенного прямо в голову в пространстве, которое официально считается всего лишь «игрой подсознания». Но никто из присутствующих об этом даже не задумывался.

Они изучали сны как нечто, что можно разложить по схемам, описать в докладе и обсудить за кафедрой. И впервые за все годы в Обители я почувствовала между собой и остальными странную, почти непреодолимую пропасть.

Когда занятие наконец закончилось, я вышла на открытую террасу. После душного полумрака аудитории морской воздух обжег лицо почти болезненной свежестью. Хотелось задержалась здесь подольше, однако впереди ждали другие занятия, и пора было идти.

У самого поворота к главному корпусу я увидела Гэвина и Дорна. Они шли рядом и о чем-то негромко переговаривались. Со стороны это выглядело как обычная прогулка двух коллег. Но я замерла, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок.

Я хотела развернуться, но было поздно – Дорн уже заметил меня.

– Мира.

– Магистр, доброе утро.

Я перевела взгляд на профессора и заставила себя слегка склонить голову.

– Профессор Уолл… рада, что вам стало лучше.

Он не сказал ни слова. Лишь скользнул по мне быстрым взглядом – слишком коротким, чтобы его можно было назвать беспокойством.

– Ты все так же бледна, – мягко произнес Дорн.

– Простите, магистр. Я плохо спала, – ответила я, не поднимая глаз.

Он едва заметно покачал головой.

– Загляни после лекций к дежурной сестре. Пусть осмотрит тебя и выпишет успокаивающих настоек.

– Да, магистр.

Мой голос прозвучал тише обычного.

Несколько секунд никто не говорил. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросал пряди в лицо, и я вдруг поняла, насколько жалкой кажусь рядом с ними обоими.

– Почему волосы распущены, Мира? – произнес Дорн после короткой паузы. – В Обители существуют правила внешнего вида.

Я медленно подняла руки к груди, собираясь убрать волосы, и тут же остановилась. Повязки туго стягивали ладони, пальцы слушались плохо. Несколько секунд я просто стояла перед ним с неловко поднятыми руками, не зная, что ответить.

– Можно было попросить соседку помочь, – заметил он.

Я опустила руки.

– Я не стала бы просить Ливию о такой услуге, магистр.

Ветер снова бросил темные пряди мне в лицо.

– Повернись, – спокойно сказал Дорн.

На мгновение я застыла, потом все же подчинилась. Я услышала за спиной его шаги, а затем почувствовала, как он собрал тяжелые влажные пряди в ладонь, ловко разделил их и начал переплетать. Он двигался уверенно и удивительно спокойно – так, будто заплетал волосы не впервые. Я стояла неподвижно. Рядом молчал профессор Уолл.

– Есть лента? – спросил Дорн.

Я отрицательно качнула головой.

Тогда он достал из нагрудного кармана темный платок и перехватил им косу.

Когда я обернулась, взгляд Дорна скользнул по моему плащу. Я застыла, когда он спокойно снял что-то с моего плеча. Маленькую хвойную иглу.

Дорн повертел ее между пальцами и поднял на меня глаза.

– Любопытно, – негромко произнес он.

Я заставила себя пожать плечами.

– Гуляла по саду в Крыле Лекарей. Сестра сказала… холодный воздух с запахом хвои помогает держать голову ясной, – и бесцветным голосом добавила: – В последнее время заданий столько… что я едва справляюсь.

Дорн не ответил.

Он продолжал смотреть на меня тем неподвижным взглядом, от которого всегда становилось трудно дышать.

– Вам следует научиться распределять силы, – спокойно произнес профессор Уолл. – Требования для всех одинаковы. Из-за усталости одной ученицы их менять не станут.

Он сказал это почти равнодушно, даже холодно. Но именно это и спасло меня: в его словах не было ни заботы, ни тревоги – ничего, что могло бы насторожить Дорна.

Дорн разжал пальцы, и хвойную иглу тут же подхватил ветер.

– Можешь идти.

Я еще ниже опустила голову и медленно пошла прочь.