Глава 15: Общая тайна

Гэвин

К началу утренней службы профессор Уолл уже выглядел почти безупречно. Он успел умыться, сменить испачканную кровью рубашку, привести волосы в порядок, промыть рану у виска и заклеить ее полосой лекарского пластыря. На нем снова был темный сюртук, застегнутый до горла. Со стороны могло показаться, что он просто провел ночь без сна и теперь выглядит немного уставшим и подавленным.

Только руки выдавали правду. Пальцы дрожали всякий раз, когда он поднимал стакан.

Он должен был спуститься в Крыло Лекарей. Должен был позволить дежурной сестре осмотреть раны, дать телу сон и покой. Должен был сделать хотя бы одну разумную вещь за это утро. Вместо этого он сидел в кресле у погасшего камина, с недопитым стаканом воды в руке, и смотрел на место на ковре, где еще совсем недавно сидела Мирена.

Гэвин закрыл глаза. В памяти все еще стоял тот момент в галерее.

Они шли тихо. Он чувствовал дистанцию между ними – ту самую грань, которую они не смели переступить даже в пространстве сна. Он был уверен в себе. Много лет изучал боевые искусства и находился в своем доме.

Но нападавший возник будто из ниоткуда.

Гэвин успел только начать разворот, когда увидел, как чужая рука зажимает Мирене рот. Она не успела даже вскрикнуть. Ее просто выдернуло из этого мира – так быстро, что в первое мгновение ему показалось, будто сама смерть схватила девушку и уже не отпустит.

А потом последовал удар. Профессиональный. Точный. Пол ударил его в лицо раньше, чем он успел выставить руки. Он помнил темноту, вкус крови на губах, скрип веревок, впивающихся в запястья. И бесконечные часы ожидания, когда аристократическая выдержка начала сдавать, уступая место простому животному страху – за себя, за близких, которые могли лежать связанными где-то в этом доме.

Гэвин открыл глаза и посмотрел на стакан с водой. Медленно поднял его к губам и сделал глоток. Вода казалась слишком холодной, слишком тяжелой. Желудок болезненно сжался, но он все равно заставил себя проглотить. Тело требовало пить, но отказывалось принимать даже это.

Перед внутренним взором снова возникло ее лицо.

Слишком бледное. Слишком упрямое. Волосы выбились из косы, губы почти потеряли цвет, бинты на руках были грязными и насквозь пропитались кровью. Она испытывала боль, которую пыталась скрыть от него так же, как много лет скрывала свой дар от всей Обители.

Мирена…

Она всегда была для него лишь строчкой в списке учеников – тихая, бледная тень, скользящая вдоль стен Ильвара. Он знал, что она учится хорошо: ее ответы всегда были верными, доклады – аккуратными, выводы – точными, но во всем этом не было ни дерзости, ни живого любопытства, ни желания быть услышанной. Она говорила так, словно заранее просила прощения за собственный голос, редко поднимала глаза и каждый раз будто ждала, что ее поправят, осадят или накажут. За все эти годы Гэвин, к собственному стыду, так ни разу и не всмотрелся по-настоящему в черты ее лица. Он помнил скорее опущенную голову, искусанные губы и тонкие пальцы над сонником.

Порой ему казалось, что надпись на обложке ее сонника способна привлечь куда больше внимания, чем сама девушка.

Как он мог быть настолько слеп?

Этой ночью перед ним стояла совсем другая Мирена – бледная до синевы, измученная, но в ее взгляде больше не было ни просьбы о прощении, ни привычного страха быть замеченной. Она смотрела на него открыто, упрямо, почти жестко, и в этой хрупкой девушке вдруг оказалось столько несгибаемой решимости, что Гэвину стало не по себе.

Она не просто спасла ему жизнь. Она переломила его гордость, даже не заметив этого.

Его с детства учили, что долг – это нечто, облеченное в форму приказа, титула или клятвы. Мирена же превратила долг в нечто пугающе личное. Она вернулась в долину Арен не из-за присяги Дому Семи Обетов. Она вернулась туда ради него.

И это знание жгло сильнее, чем рана на виске. Чем рана на спине.

А потом стояла посреди его кабинета, едва держась на ногах, и уверяла его, что сможет вывести его родителей так же, как вывела его. И самым пугающим было то, что он подчинился этой решимости почти сразу. На короткое, постыдное мгновение Гэвин действительно поверил ей. Позволил себе представить, что у нее получится. Что его семья – люди, которых он уже почти заставил себя мысленно похоронить, – снова окажется в безопасности.

И эту надежду ему дала не армия Морвена, не Дом Семи Обетов и не древние клятвы с громкими титулами, а тихая ученица, которую он столько лет почти не замечал.

Гэвин почувствовал, как к горлу подступает странная смесь благодарности и тревоги.

Эта девочка…

Нет.

Он резко выдохнул и медленно провел ладонью по лицу.

– Не девочка, – тихо произнес он в пустой комнате, и собственный голос показался ему чужим.

Гэвин опустил взгляд на стакан, понимая, что больше не сможет смотреть на нее как прежде. Не сможет просто вызывать к доске, задавать вопросы и ставить оценки. Между ними теперь пролегла невидимая нить, сотканная из унижения, пережитого им в плену, и ее невероятного мужества. Из его нежелания останавливать ее и ее холодной решимости сделать все, чтобы спасти его семью.

– Что же ты делаешь со мной, Мирена… – выдохнул он.

Над Обителью зазвонил колокол, возвещая о начале занятий.

Обычное утро.

Чудовищно обычное.

Он должен был сейчас пойти к ректору. Должен был рассказать все: о нападении, о неназванных, о Мирене, о ее даре.

Он должен был остановить ее.

Гэвин медленно поднялся, поставил стакан на стол и сжал пальцы в кулак.

Проблема была в том, что Мирена уже знала: он этого не сделает.

***

Кабинет ректора был выдержан в холодных и строгих тонах. Тяжелый письменный стол занимал почти половину комнаты; за его темной отполированной поверхностью ровными стопками лежали документы с королевскими печатями. Вдоль стен тянулись высокие шкафы из черного дерева, заполненные картами, военными хрониками, архивами и закрытыми папками с личными делами преподавателей и учеников. Узкие окна пропускали мало света, и даже днем в помещении стоял полумрак, пахнущий старой бумагой, чернилами и влажным морским камнем.

Сам ректор сидел неподвижно, положив руки на подлокотники кресла, и казался частью этой тяжелой, давящей комнаты. Седые волосы были коротко острижены, лицо – жесткое, обветренное, с глубокими складками у рта и тяжелым взглядом человека, способного оправдать любую жестокость словами о безопасности короны. На нем был темный застегнутый китель без знаков отличия и украшений. Плотная ткань лежала на широких плечах почти как броня.

Если появление профессора Уолла на пороге и удивило ректора, то виду он не подал. Лишь поднял глаза от разложенных на столе бумаг, задержал взгляд на бледном лице Гэвина, на полосе пластыря у виска и спокойно отложил лист бумаги в сторону.

– Профессор Уолл, – произнес он ровным голосом.

– Ректор Стратмор.

– Вы отсутствовали двое суток, профессор Уолл. Это грубейшее нарушение протокола безопасности.

Гэвин стоял прямо. Лицо его оставалось непроницаемым; аристократическая выдержка работала как щит, скрывая тошноту, слабость и дрожь в коленях.

– Я приношу извинения за доставленные неудобства, господин ректор. Обстоятельства оказались сильнее меня.

Стратмор некоторое время молча смотрел на него, затем коротко указал на кресло напротив.

– Сядьте, пока не упали.

Гэвин помедлил, но подчинился. Даже это короткое движение далось ему тяжелее, чем хотелось бы показать.

– Что произошло?

– После новостей о падении долины Арен и вашего запрета покидать Обитель я долго не мог уснуть. Выпил немного вина, пытался работать, но в итоге поднялся в старую астрономическую башню, проветриться и собраться с мыслями. Шел дождь. На спуске нога соскользнула на мокром камне. Дальше почти ничего не помню. Очнулся только вчера вечером в одной из внутренних галерей башни с разбитой головой и, вероятно, сотрясением. Из-за слабости едва добрался до своих комнат.

Ректор смотрел на него неподвижно.

– После вина подниматься на башню в такую погоду… – произнес он наконец.

– Именно так.

– Вы слишком умны для такой глупости, профессор.

Гэвин не отвел взгляда. Возможно, в другое утро он и сам сказал бы то же самое: сухо, спокойно, с холодной рассудительностью человека, не вовлеченного в чужое несчастье. Но когда твой дом захвачен, а семья находится в руках врага, когда ты даже не знаешь, живы ли они еще, благоразумие перестает быть надежной опорой. Мысли больше не подчиняются привычной логике. Ты начинаешь хвататься за любую возможность, искать любой, даже самый призрачный шанс что-то исправить.

И сейчас таким шансом была ложь.

– Вы правы, в ту ночь я не был особенно рассудителен, – произнес он ровно.

– Идите в Крыло Лекарей. Сегодня я освобождаю вас от лекций.

– Как скажете.

– И еще, профессор.

Гэвин поднял взгляд.

– Если вы снова решите искать одиночества в старой башне, будьте добры заранее оставить на моем столе прошение об увольнении.

На губах Гэвина мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

– Я это учту.

Стратмор несколько секунд изучал его лицо, и Гэвин понял: ректор поверил лишь настолько, насколько счел нужным. Но сейчас у него были дела важнее, чем вытаскивать из профессора остатки правды.

– Заключение лекаря должно быть у меня на столе до полудня. Свободны.

И только выйдя в коридор, Гэвин понял: теперь ее тайна принадлежала им обоим.