Глава 28: Галлюцинация

Я проснулась от голосов.

Сначала они казались частью сна: глухие, далекие, смешанные со звоном стеклянных флаконов, шорохом ширм и быстрыми шагами по каменному полу. Потом кто-то вскрикнул от боли совсем рядом, за соседней перегородкой, и я открыла глаза.

Лечебня больше не была тихой. За ночь ударили морозы, и к утру снег припорошил мосты, лестницы и внутренние дворы Обители. Камень покрылся тонкой ледяной коркой, почти незаметной под свежим снегом, и теперь лекарки едва справлялись с потоком воспитанников, неудачно встретивших зимнее утро.

Я лежала неподвижно и просто слушала.

– Не дергайся, сказала! – раздраженно бросила дежурная сестра за соседней ширмой.

– Да больно же…

– А надо было смотреть под ноги, а не нестись через двор как ненормальный.

Послышалось злое шипение сквозь зубы.

– Проклятье… Сегодня же обход.

– И что?

Несколько секунд было тихо, потом мальчишка глухо выдохнул:

– У меня в шкафу после вчерашнего все перевернуто. Если наставница полезет проверять…

– Тебе сейчас не о вещах переживать надо…

– Легко вам говорить. Алеста отходит мне ладони плетью так, что я потом месяц перо держать не смогу.

Кто-то рядом нервно рассмеялся, кто-то выругался еще тише, а потом хлопнула дверь, впуская новый поток холодного воздуха и голосов.

И только тогда я поняла: я в заднице.

Сегодня был седьмой день.

Обход.

Я резко села, тут же едва не ослепнув от боли в висках, но все равно скинула ноги с койки. Если наставницы придут в жилое крыло и увидят, в каком состоянии мои вещи. Если заметят грязь на покрывале, а кровь на подушке…

Я сорвалась с места почти не думая. Схватила шар – единственную вещь, которую сейчас не могла потерять, – и, откинув занавеску, метнулась к выходу.

– Куда собралась?! – донесся за спиной возмущенный окрик дежурной сестры.

Она дернулась следом, но тут же остановилась. За одной из ширм кто-то снова вскрикнул от боли, а лекарь резко потребовал чистые льняные повязки и жгут. Дежурная сестра выругалась сквозь зубы, оглянулась на меня – и все-таки осталась, потому что бросить пациента с открывшимся кровотечением не могла.

– Мне нужно в келью! – бросила я через плечо, даже не замедляя шаг.

– Остановись, горемычная…

Но я ее уже не слышала. Вылетела в холодный коридор и тут же со всего размаха врезалась во что-то твердое. Удар оказался таким сильным, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Ноги, все еще слабые после лихорадки, подогнулись, и мир опасно качнулся перед глазами. Я неминуемо полетела бы на каменный пол, если бы чьи-то руки не успели резко перехватить меня за плечи.

Стеклянный шар выскользнул из пальцев. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я дернулась вперед почти в панике и в последний момент все-таки успела поймать его обеими руками, намертво прижав к груди. Под стеклом тут же взметнулась белая метель, скрывая крошечный замок за снегом.

Несколько секунд я смотрела только на шар. На то, как кружатся белые хлопья. Как постепенно проступают из снежной дымки темные башни, мост и острые крыши. Снег медленно оседал обратно, и вместе с ним понемногу отпускало напряжение внутри меня. Шар уцелел.

Губы сами дрогнули в короткой, тихой улыбке облегчения.

– Удержала.

Прошло несколько секунд. Понимая, что чужие руки все еще держат меня за плечи, я подняла взгляд.

Передо мной стоял тот самый Хранитель Истины. Бордовый плащ тяжелыми складками лежал поверх формы, темный мех на вороте подчеркивал бледную кожу, а серебряная застежка – круг, рассеченный тонкой молнией, – тускло мерцала в утреннем свете, льющемся из широких окон коридора. Русые волосы были аккуратно убраны назад, открывая правильное лицо с прямым носом, четкой линией скул и светлыми глазами.

Сейчас эти светлые глаза смотрели прямо на меня. И в них было редкое, совершенно неподходящее Хранителю Истины выражение растерянности.

Только тогда я, кажется, поняла, что именно он видит перед собой.

Растрепанные темные волосы рассыпались по спине и плечам. Тонкая сорочка после удара чуть сбилась, открывая острые ключицы и одно плечо. Босые ноги мерзли на ледяном каменном полу, пальцы непроизвольно поджимались от холода. Дыхание оставалось неровным, а я продолжала прижимать к груди стеклянный шар так бережно, словно это была самая ценная вещь во всей Обители.

– Смотришь так, будто никогда не видел выбегающих в коридор босых девушек, – сказала я и медленно опустила взгляд, скрывая предательский жар, разливающийся по щекам.

И надо же было врезаться именно в одного из самых известных Хранителей Истины во всей Обители. В Ивена Арклея.

– Если честно, – после короткой паузы ответил он, – не приходилось.

Он чуть нахмурился, все еще удерживая меня за плечи, будто опасался, что стоит ему отпустить, и я снова куда-нибудь убегу.

– Ты кто?

Я невольно усмехнулась.

В Ильваре по одежде без труда определяли, к какому Крылу принадлежит воспитанник. Темно-бордовый отличал Хранителей Истины – будущих советников, судей и хранителей клятв. В темно-синее одевались Сновидцы – те, кто видел чужие сны, расшифровывал видения или, как я, проваливался в места, где не должен был оказаться. Темно-зеленый закрепили за Лекарями, умевшими удерживать жизнь в теле или, наоборот, забирать ее одним прикосновением. Темно-фиолетовый носили Голоса, которых в народе чаще называли Шептунами: они работали со словами, страхом, доверием и чужой волей. Серо-стальной указывал на Тихих – одаренных, рядом с которыми чужая сила слабела, сбивалась или вовсе угасала. Почти черный носили высокородные без дара: тем, кому не досталось силы, зато достались имя, деньги и место в будущем Морвена.

А вот по сорочке определить что-либо действительно было сложно.

– Галлюцинация, – ответила я.

На мгновение уголок его губ дрогнул, будто он едва сдержал смешок.

– И как же зовут мою галлюцинацию? – спросил он, чуть наклоняя голову набок и не спеша разжимать пальцы на моих плечах.

Вопрос был интересным, но ответить я не успела. Тяжелая дверь лечебни с грохотом распахнулась, и в коридор выскочила дежурная сестра. Лицо у нее было багровым от злости.

– Мирена! – рявкнула она на весь коридор, и я внутренне сжалась. – Да как тебе только стыда хватило?! Бесстыжая девка, только-только от лихорадки очухалась, а уже по всему Крылу в одной сорочке бегает!

Она подлетела ко мне коршуном, бесцеремонно схватила сзади за шиворот и попыталась оттащить обратно в палату. В испуге, что сестра окончательно стянет с меня сорочку, и без того слишком свободно сидевшую на исхудавшем теле, я инстинктивно вцепилась свободной рукой в ткань на груди, продолжая локтем прижимать к себе заветный шар Дорна.

– Извини, – виновато улыбнулась я Хранителю Истины, чувствуя, как меня неумолимо тянут назад. – Мне пора исчезать…

Ивен Арклей проводил меня долгим взглядом, в котором веселье окончательно вытеснило прежнюю растерянность.

– Еще бы босиком во двор выскочила… – продолжала возмущаться сестра, подталкивая меня к койке.

– Можно я… – осторожно начала я.

– Нельзя! – выпалила она, даже не дослушав.

– Мне правда нужно…

– Марш в кровать.

Я послушно забралась на койку, поджав ледяные ноги и по-прежнему крепко сжимая стеклянный замок. Сестра укрыла меня одеялом, а потом с раздражением задернула ширму, окончательно отрезая от коридора и чужих взглядов.

Я поставила шар на тумбу, легла на бок и прислушалась к голосам. Где-то за ширмой продолжала ругаться дежурная сестра, стонали пациенты и хлопали двери, впуская в лечебню новых жертв зимнего утра.

Голос Ивена я услышала почти сразу.

– Я к магистру Руарку.

– Магистр Руарк занят, – отрезала дежурная сестра. – С чем пришел?

– Запястье.

– Ушиб?

– Скорее ожог, – после короткой паузы ответил он. – После работы с печатью.

– Присядь и подожди, пока магистр освободится.

Я закрыла глаза. Ожог после работы с печатью был плохим знаком. Такие раны появлялись, когда что-то шло не так, Хранитель терял контроль и его сила начинала закручиваться под кожей обжигающей спиралью. Ошибка там могла стоить не только кожи на запястье. Именно поэтому с подобными ожогами шли не к дежурной сестре и не к лекарю, а сразу к магистру.

Я мало интересовалась Хранителями Истины, но знала: печать Хранителя превращала слова в то, с чем уже нельзя было спорить. Предсказание, оставленное сновидцем, могли счесть бредом, ошибкой или гаданием на ярмарке; то же предсказание, заверенное Хранителем, становилось документом, который клали на стол Совету. Свидетельство без печати было просто рассказом напуганного человека; с печатью – доказательством. Клятва без печати держалась на совести; клятва под печатью могла пережить самого давшего ее человека.

Значит, Ивен Арклей был не просто высокородным юношей в красивом плаще. Ему уже позволяли работать с печатями и клятвами, к которым большинство воспитанников Ильвара не подпустили бы и за всю жизнь.

Перед глазами тут же всплыла картина: я – растрепанная, босая, в одной сорочке, со стеклянным шаром, прижатым к груди, – вылетаю из дверей, как сумасшедшая, и со всего размаха врезаюсь в парня, которого в Ильваре считали едва ли не образцом безупречности. А потом меня, словно бродячую собаку, за шиворот тащит разъяренная лекарка, честя на все корки за непристойность.

В глазах Ивена Арклея я теперь наверняка выглядела как полоумная девка из трущоб, растерявшая остатки стыда в горячечном бреду.

Я уткнулась лицом в подушку и беззвучно закричала. Ткань тут же стала горячей от дыхания, но легче мне от этого не стало.

Но уже через несколько секунд, когда дыхание понемногу выровнялось, пришло другое понимание – холодное, трезвое и по-своему спасительное.

Какая, к наркару, разница?

Через час он все равно забудет обо мне. Такие, как Ивен Арклей, не запоминали таких, как я.