Глава 4: Когда он назвал мое имя

Казалось, не прошло и пары минут, как колокол на Северной башне пробил семь утра. Звук был тяжелым, медным, он прошивал стены насквозь.

Я заставила себя разлепить глаза, села за стол и пододвинула к себе сонник.

В Крыле Сновидцев такие тетради были у каждого, но их содержимое зависело от дара, которым обладал ученик. У наблюдателей страницы пестрели образами чужих снов и видений. У трактователей книги пухли от логических схем, цитат и попыток уложить чужой бред в стройную систему.

Мой сонник был другим. На обложке стояло клеймо – «Проводник».

Звучало почти возвышенно. Если не знать, что только у проводников рядом с пометкой «риск» значилось: «крайне высокий риск телесного повреждения». Предсказатели могли похвастаться разве что высоким риском психологической травмы. У остальных такой графы не было вовсе.

Я открыла чистую страницу. Гладкая, цвета топленого молока бумага ждала записей, но кончик пера замер в воздухе.

Снова ничего. Только пустота, звон в ушах и ни единого образа. Мое проклятие словно издевалось над магистром: пока другие сновидцы тонули в чужих жизнях, я не видела даже смутной тени. Но сдавать Дорну чистую тетрадь означало напрашиваться на наказание.

Я прижала перо к бумаге и вывела:

«8 октября. За окном беснуется шторм. Ветер с такой силой швыряет водяную взвесь в стекло, что оно жалобно дребезжит. Море внизу превратилось в сплошное белесое месиво, где клочья пены смешались с низкими тучами».

Я закрыла сонник, достала из массивного шкафа свежее платье и направилась в купальню.

Вода взбодрила и помогла пережить первую лекцию. На второй я начала терять отдельные слова. На третьей поймала себя на том, что уже минуту смотрю в одну точку между плечами впереди сидящего Хранителя и пытаюсь вспомнить, что это за предмет.

На истории мой доклад лег на кафедру последним.

Один-единственный лист.

На фоне чужих аккуратных стопок, перевязанных тесемками, он выглядел почти неприлично.

Гэвин опустил взгляд на лист.

– Признаться, я ожидал от вас большего рвения.

Я почувствовала, как пальцы леденеют, а спина становится неестественно прямой. У распахнутых дверей кто-то негромко хмыкнул.

В другой день я бы промолчала. Позволила бы ему решить, что перед ним очередная сновидица с пустым сонником и жалкой попыткой отделаться парой строк. Но я не спала всю ночь не для того, чтобы снова стать пустым местом.

– Сначала у меня было двадцать семь страниц выписок из «Поздних хроник» и показаний гарнизона. Я изучила даже песни о Трех Мысах. К рассвету осталось это.

Его бровь едва заметно дрогнула.

– Два абзаца?

– Два абзаца, профессор, в которых я не оставила камня на камне от официальной версии битвы у Крейг-Мор, – ответила я, глядя ему чуть ниже глаз, на безупречный узел шейного платка.

Прижав к груди сонник, я почувствовала, как под пальцами гнется край обложки.

– На складах хранилось масло для световых башен и стеклянные сферы, а не провизия, как утверждают официальные хроники. Поджог был не просто «лишением врага ресурсов». Это была огненная стена. Сто тридцать девять человек сами вскрыли бочки, разлили масло по восточному берегу и подожгли его. Но даже после этого они не отступили. Они остались у огня. Поддерживали пламя и удерживали врага на рифах до тех пор, пока не вернулся прилив.

Гэвин не перебил, и я закончила свою мысль.

– Битву выиграли не великие воины и не стратеги, а сто тридцать девять простых работяг, у которых хватило решимости сгореть за Морвен. Но у Морвена не хватило сил признать, кто именно его спас.

Тишина, повисшая между нами, затянулась. Я заставила себя поднять взгляд.

Его глаза были темными и спокойными, но что-то в них изменилось. Исчезла мягкая снисходительность, с которой преподаватели обычно смотрят на уставших сновидцев. Теперь он смотрел так, будто давно хотел услышать нечто подобное, но не ожидал услышать это от меня.

– Избыток деталей часто служит лишь ширмой для сокрытия сути, – сказал он, медленно кивая.

Затем он опустил взгляд на кафедру, аккуратно снял мой лист с общей стопки и положил отдельно, ближе к себе. Кажется, он хотел что-то сказать, но в этот момент пол под ногами странно качнулся.

Я моргнула. Свет из высоких окон расплылся мутным пятном. В ушах зазвенело.

– Мирена?

Его голос донесся до меня словно из-под воды.

От этого у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любой похвалы.

Он знает мое имя.

Пол окончательно ушел из-под ног. Я почувствовала, что падаю, но удара о холодные плиты не последовало. Вместо камня меня встретили его руки.

Одна ладонь жестко перехватила меня за талию, вторая – под лопатки, не давая голове откинуться назад. Это было странное, почти пугающее ощущение. Его дыхание оставалось ровным, почти спокойным, но сердце под моей щекой билось быстрее, чем следовало.

Мир дернулся. Гэвин подхватил меня выше, отрывая от пола.

Кафедра, высокие окна – все смазалось в серую полосу. Потом был коридор. Холодный воздух. Быстрые шаги. Я слышала его дыхание у самого уха, чувствовала тонкий запах сандала и дорогого табака, окутывающий меня, и непривычную уверенность его рук, от которой мне вдруг стало одновременно страшно и спокойно.

– Потерпи немного, – негромко сказал он. – Крыло Лекарей уже близко.

Терпеть?

Да я была готова терять сознание каждое утро. Лишь бы снова оказаться в этих руках. Это была моя последняя ясная мысль.

А потом все исчезло.

***

Я очнулась от запаха полыни – сухого и горького. Он всегда держался на рукавах магистра Дорна.

Магистр сидел у моей постели, сложив руки на набалдашнике трости. На стенах тускло горели лампы, отбрасывала на его лицо неровный, больничный свет, от которого морщины у глаз и тени под ними казались глубже.

Я осторожно приподнялась на локтях и отодвинулась к стене. Взгляд скользнул к окну, за которым сгущались сумерки, затем – к накидке, небрежно брошенной на спинку кресла, на котором сидел магистр. Первая связная мысль оказалась до боли нелепой: надо было оставить пару булочек в карманах, а не выкладывать все в ящик.

– Пришла в себя, – сказал магистр. – Ты напугала нас, Мира.

– Сколько я проспала?

– Почти весь день.

Он подался вперед, вглядываясь в мое лицо так, словно пытался отыскать на коже следы чужой пыли.

– После обморока что-нибудь было? Образ, звук, чужие стены?

– Нет, – с трудом выдавила я. – Только темнота.

Дорн тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Напряжение в его плечах чуть ослабло, но тревога из взгляда не ушла.

– Мира, Мира, Мира… – тихо произнес он. – Что же мне с тобой делать?

– А что говорит лекарь? – осторожно спросила я.

Дорн посмотрел на меня поверх очков. В этом взгляде было слишком много усталого понимания.

– Лекарь говорит, что тебе нужен покой. Горячая еда. И сон…

– Может, стоит так и сделать? – тихо спросила я, глядя на свои бледные руки.

Он долго молчал. Его взгляд ушел к окну, за которым сад медленно тонул в сумерках. В стекле отражалось неподвижное лицо магистра, и на мгновение мне показалось, что он видит не мокрые ветви и серое небо, а нечто совсем иное.

– Ты говоришь так, будто я твой враг, Мира.

– Нет, магистр. Просто иногда мне кажется, что мой дефектный дар для вас важнее моей жизни.

Эти слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Дорн не рассердился. Он лишь снял очки, протер стекла краем платка и снова надел. От этого простого движения он вдруг показался не строгим наставником, а очень уставшим человеком, который слишком долго искал ответ и уже начал отчаиваться.

– Возможно, – сказал он, – я заслужил, чтобы ты так думала.

Я подняла глаза.

Он выпрямился, опираясь на трость.

Дорн постоял минуту, глядя на меня, словно хотел добавить что-то еще, но в итоге только махнул рукой и вышел. Я осталась лежать в полумраке, слушая, как дождь барабанит по стеклу. Внутри было пусто и тихо.

Вскоре принесли поднос: густой мясной бульон, кусок серого хлеба, масло, сыр и кружку с укрепляющим настоем.

Я ела медленно, не доверяя ослабевшим рукам. Густой бульон обжигал горло, возвращая телу забытое ощущение тяжести и тепла. Серый хлеб с маслом казался вкуснее любого десерта. Я допила горьковатый настой и, взяв с подноса сыр, откинулась на подушки.

Делать было нечего, и я принялась разглядывать знакомые стены, который за девять лет успела выучить до последней трещины.

Крыло Лекарей занимало одну из самых старых галерей замка. Высокие каменные своды уходили вверх так высоко, что ребра арок терялись в густом полумраке. Узкие стрельчатые окна сейчас были затянуты серой пеленой дождя, за ними угадывались лишь размытые силуэты деревьев в саду. Моя койка была одной из многих, расставленных вдоль стены. Простые деревянные кровати отделялись друг от друга тяжелыми занавесями из грубой ткани. Рядом с каждой кроватью стоял низкий столик – на моем теснились пузатый глиняный кувшин с водой, пустой стакан и несколько пузырьков с микстурой. У противоположной стены темнели шкафы, заставленные банками, склянками и пучками сухих трав.

И тут мой взгляд замер.

– Профессор? – выдохнула я.

Его фигура, четко очерченная светом из коридора, застыла в дверном проеме. Темные волосы растрепались от сырого ветра, тяжелый дорожный плащ блестел от капель дождя. В руках он держал мой сонник, бережно укрыв его от дождя полой плаща.

Профессор Уолл сделал шаг внутрь и коротко кивнул дежурной сестре у дальнего стола. Та ответила таким же сдержанным поклоном и вернулась к журналу.

Я же не нашла ничего лучше, чем быстро запихнуть остатки сыра в рот. И замерла, боясь даже пошевелиться.

Гэвин остановился в паре шагов от моей кровати. В полумраке его глаза казались почти черными. Он скользнул взглядом по пустому подносу, затем – по моему лицу, задержался на лихорадочно блестящих глазах.

– Вижу, аппетит к вам вернулся, Мирена, – сказал он.

Я промолчала.

– Вы обронили свой сонник в моей аудитории, – продолжил он ровным тоном, в котором не было ни тени неловкости. – Я собирался передать его сестрам, но счел правильным вернуть вам книгу лично.

Он подошел ближе – так близко, что я видела капли на воротнике его плаща – и протянул мне тетрадь.

Мои пальцы лишь сильнее сжали край одеяла.

Заметив это, он положил сонник на край постели и сам опустился в кресло рядом.

– Как вы себя чувствуете, Мирена? Лекари уверяют, что это был всего лишь упадок сил.

Я снова не ответила. Кусочек сыра во рту казался огромным и совершенно несъедобным. Любая попытка заговорить грозила превратиться в позор, поэтому я лишь сжала губы и уставилась на свои руки.

Гэвин перевел взгляд на окно, где дождь рисовал на стекле косые линии, затем снова посмотрел на меня. В его осанке появилось что-то новое – едва уловимая мягкость, непривычная для преподавателя.

– Примите мои извинения за резкость в аудитории, – сказал он. – Я видел ваше состояние утром и все же начал с упрека.

Он замолчал, ожидая ответа.

Секунды тянулись, наполняя верхнюю лечебню гулкой тишиной. Его взгляд скользнул к моему виску, задержался на плотно сжатых губах.

– Вы молчите, – произнес он тише.

Я опустила голову еще ниже, отчаянно пытаясь не подавиться этим несчастным куском сыра.

Он еще мгновение смотрел на меня, затем поднялся. Подошел к двери, положил руку на темное дерево – и остановился.

– Отдыхайте, Мирена, – сказал он и вышел. Через секунду в галерее снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

Я наконец заставила себя начать жевать. Сыр казался безвкусным, как кусок воска. С трудом проглотив его, я откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

Какая нелепость.

Девять лет в Ильваре меня учили светскому этикету: держать осанку, правильно входить в зал и вести беседу. Я знала, как поблагодарить за то, что он не стал передавать сонник в чужие руки и как ответить на извинения аристократа, чтобы подчеркнуть свою воспитанность. И вот лучший шанс доказать Гэвину Уоллу, что за происхождением из трущоб скрывается достойная ученица, был бездарно упущен.

И все из-за куска сыра.