Глава 5: Достаточный стимул

Два дня в верхней лечебне прошли почти неприлично спокойно. Я спала урывками, ела все, что приносили сестры, и пила горькие укрепляющие настои. Возвращаться к занятиям я не спешила, хотя прекрасно понимала: за каждую пропущенную лекцию потом придется расплачиваться долгими вечерами в библиотеке. Но раз уж лекарь велел отдыхать, спорить с ним казалось верхом неблагодарности. Поэтому я лежала под грубым шерстяным одеялом и смотрела в потолок, рисовала узоры на стекле, изучала надписи на склянках и иногда открывала книгу – ровно настолько, чтобы тут же закрыть ее и снова притвориться больной чуть убедительнее.

Когда меня наконец выписали, Ильвар встретил меня уже другим. Смех, который обычно эхом разносился под высокими сводами, стих. Ученики больше не бегали. Они ходили с опущенными головами и разговаривали вполголоса.

У досок объявлений в главном холле всегда было многолюдно. Но теперь там не обсуждали экзамены и списки на практику. Сгрудившись плотным кольцом, студенты вглядывались в свежие листы со списками заблокированных трактов, захваченных городов и световых башен, чьи огни погасли.

В трапезной южане – обычно самые шумные за столами – теперь сидели бледные, застыв над нетронутыми тарелками.

Из-за открытых дверей Зала Семи Огней доносился тихий, прерывистый плач.

Никто не произносил это слово вслух на лекциях, но оно уже пропитало стены замка. Война. Она была в дрожащих руках студентов, в том, как профессора теперь смотрели на южан. На этом фоне мой недавний позор с куском сыра казался чем-то из прошлой, бесконечно далекой жизни – той, где самой большой проблемой была неловкость перед профессором.

После трапезной я направилась в Крыло Сновидцев, но на лестнице заметила магистра Дорна в сопровождении леди Октавии – нашей преподавательницы эстетики – и резко свернула в сторону. Меньше всего мне хотелось попадаться Дорну на глаза, а тем более напоминать о себе.

Я шла почти не разбирая дороги, пока не оказалась в тупиковом переходе, ведущем к дубовым дверям ректората.

– Это безумие, господин ректор. Моя семья в трех милях от границы, а вы говорите мне о «программе обучения»?

Голос Гэвина Уолла был едва узнаваем. В нем больше не осталось той бархатной, ленивой уверенности. Теперь он звучал резко, надтреснуто.

Я замерла, прижавшись к холодной нише за статуей покровителя. Дверь кабинета была приоткрыта – видимо, ее не закрыли в спешке.

– Присаживайтесь, профессор, – голос ректора звучал пугающе спокойно. – Вы же читали сводки. Долина Арен пала за одну ночь. Подходы к ней заблокированы.

– Там мои родители! – Гэвин почти выкрикнул это.

– А здесь у вас ученики, профессор Уолл.

В следующий миг я услышала глухой удар по столу.

– У отца старая рана, он не может сам передвигаться. Я должен быть там. Я должен им помочь.

– Без приказа Совета вы за ворота не сделаете ни шагу, – ректор повысил голос. – Вы не просто преподаватель, Гэвин. Вы один из немногих, кого допустили к работе с одаренными. Это делает вас фигурой государственной важности.

– Или пленником? – в голосе Гэвина прозвучала горькая усмешка.

– Мы все здесь заложники своего долга, – отрезал ректор. – Оставайтесь в Ильваре. И работайте.

Гэвин вышел в коридор.

Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. Безупречный узел его шейного платка съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. На лице проступила резкая щетина, а под глазами залегли глубокие тени, будто он не спал с тех пор, как принес меня в лечебню.

Он шел, не глядя по сторонам, и даже не заметил меня. А я стояла в нише и смотрела ему вслед.

Лекция по истории политических учений началась в полной тишине. Гэвин вошел в аудиторию последним, уже после звонка. Он даже не взглянул на нас.

– Откройте сорок вторую главу, – произнес он бесцветным голосом. – Самостоятельное изучение темы до конца занятия.

Он сел за стол и замолчал.

Студенты реагировали по-разному: кто-то послушно шуршал страницами, кто-то растерянно переглядывался. Гэвин Уолл, который, казалось, мог часами без единой записи рассказывать о хитросплетениях власти, сейчас словно отключился от реальности.

Я даже не стала открывать учебник. С моего места у стены его профиль был виден идеально.

Он сидел неподвижно, подперев голову рукой. Его взгляд был прикован к какой-то невидимой точке в углу. Казалось, он не замечал ни шепота учеников, ни тяжелых вздохов, ни того, как медленно ползла по полу полоса света из окна.

Весь этот час я не сводила с него глаз. Я видела, как опустились его плечи, как побелели костяшки пальцев, когда он непроизвольно сжал край стола. Как потом поднял руку и на мгновение закрыл глаза, плотно прижав ладонь к лицу. Длинные пальцы надавили на веки, затем медленно скользнули вниз. Кожа под его рукой натянулась, обозначив острые скулы, и в этом жесте было столько безмолвного отчаяния, что мне стало трудно дышать.

Когда снова ударил колокол, отмечая конец лекции, Гэвин даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, пока аудитория медленно пустела.

Я уходила последней и уже на пороге обернулась.

Он так и не пошевелился – запертый в своей тишине и в этом замке, который внезапно стал клеткой не только для одаренных, но и для него самого.

Четыре года я наблюдала за ним. Сначала с задних рядов, потом пересаживалась все ближе и ближе, пока не заняла место в первом ряду у стены, недалеко от входа. Четыре года изучала его манеры, слушала голос, вдыхала запах сандала и дорогого табака, наполнявший аудиторию с его приходом. Я привыкла к тому, что он недосягаем, безупречен и свободен.

А теперь…

Ректор был прав: Гэвин не мог уйти. Но он хотел этого. А я… я хотела вернуть его прежнего – ту легкую ухмылку, ту едва заметную надменность, которая всегда отличала аристократов от простого люда.

«Ты должна захотеть оказаться в другом месте. Нужен лишь повод», – неожиданно всплыли в памяти слова Дорна. Впервые в жизни они прозвучали не как угроза, а как инструкция.

Остаток дня я провела как в лихорадке. Бродила по переходам, натыкалась на людей, но видела только его лицо – серое, застывшее от бессилия.

Сомнения одно за другим поднимались внутри.

Кто я такая, чтобы лезть в самое пекло войны? Маленькая сновидица, которая не может даже собственный пульс удержать под контролем, когда на нее смотрит Гэвин Уолл. Что если я ошибусь? Промахнусь мимо долины Арен и окажусь не в поместье Уолл, а прямо на поле боя? Я могу просто не проснуться.

Перед глазами вспыхнула строчка из анкеты:

риск телесного повреждения – крайне высокий.

Это были не просто слова. Это была цена за каждый шаг по ту сторону реальности.

Я стояла на открытой террасе, глядя на бушующее море, и спрашивала себя: зачем? Гэвин Уолл едва знает меня. Для него я – случайный эпизод в лечебне, бледная тень, уронившая сонник.

Но каждый раз, когда я пыталась убедить себя отступить, я вспоминала его пальцы, дрожащие над бумагами. Вспоминала, как та самая аристократическая гордость слетела с него, словно тонкая маска. И я понимала: я не смогу просто сидеть на его лекциях и делать вид, что ничего не изменилось.

Наверное, это и есть любовь. Не поцелуи под омелой и не прогулки за руку по саду, о которых шепчутся девчонки. А тихое чувство, выношенное годами, которое внезапно становится тяжелым, почти невыносимым.

К вечеру я была готова рискнуть рассудком и жизнью ради того, чтобы в его глазах снова появилось хоть что-то кроме выжженной пустоты.

Я вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. В Ильваре уже зажгли огни, но я не стала зажигать лампу. Мне нужна была темнота. Я села на кровать, чувствуя, как бешено колотится сердце.

«Помоги ему, – приказала я себе. – Найди его дом. Найди долину Арен».

Не раздеваясь и не снимая сапог, я легла на покрывало и закрыла глаза. Пути назад не было. Только я, мой страх – и образ человека, ради которого я собиралась шагнуть в бездну.

Внутри все дрожало. Всю жизнь я бежала от сна – кусала губы, впивалась ногтями в ладони, щипала тонкую кожу на запястьях, лишь бы не провалиться. Теперь нужно было сделать наоборот.

Я заставила себя расслабиться.

Это было похоже на попытку шагнуть со скалы в надежде, что внизу окажется не камень.

– Профессор Гэвин Уолл, – прошептала я в пустоту и плотнее закрыла глаза.

Я начала воссоздавать его – человека, который нес меня на руках по коридорам замка. Вспоминала тяжесть его рук, шероховатость влажного плаща, его голос, когда он назвал меня по имени. Я вцепилась в его отчаяние, сделав его своим. Но вместо перехода пришло лишь предательское тепло внизу живота и злость на собственное тело.

Темнота за веками снова стала пустой. Она сопротивлялась. Давила на грудь, не давая вдохнуть, выталкивала обратно. Я резко открыла глаза и подскочила.

Все было неправильно.

Я начала мерить комнату шагами, сжимая виски пальцами.

Я должна была его увидеть. Должна была помочь.

Стиснув зубы до боли, я бросила взгляд на пустующую кровать соседки. На нетронутое месяцами одеяло.

Не помню, сколько стояла так. Потом сорвалась с места, схватила ее одеяло, накинула поверх своего, сбросила обувь и снова легла. Два слоя шерсти придавили меня своей тяжестью, вытесняя холод Ильвара. Тепло медленно расползалось по телу – к ногам, к животу, к плечам, которые наконец начали отпускать напряжение.

В комнате было так тихо, что я слышала, как за окном волны бьются о скалы. Этот ритм убаюкивал. Я закрыла глаза.

– Гэвин…

Я произнесла его имя одними губами, медленно, почти бережно, и это дало мне силы не просто уснуть, а осознанно сделать шаг в темноту.

Тяжесть одеял превратилась в давление глубины, и я позволила себе в нее уйти.

Сейчас.

Я рванулась вперед, раздвигая черноту руками.

Страх шептал: вернись, ты разобьешься, – но я упрямо продолжала, держась за единственное воспоминание – его усталый жест, когда он закрывал лицо ладонью.

В следующий миг под ногами оказался холодный камень Ильвара. Я раскинула руки, удерживая равновесие.

Сначала я услышала треск дров в камине. Я зацепилась за этот звук – и из темноты начали проступать очертания камина. Выровняла дыхание, сосредоточилась на деталях. Комната медленно собиралась воедино. Сначала свет, потом тени, потом линии мебели – пока в нос не ударил запах хорошего вина и дорогого табака.

Гэвин сидел в глубоком кресле у камина. Шейный платок был сорван и небрежно брошен на ковер. Белая рубашка была смята, верхние пуговицы расстегнуты, открывая напряженную линию шеи. Справа от него, на дубовом столе, лежала развернутая карта южных провинций, прижатая по углам тяжелой чернильницей и бокалом. Рядом белел лист недописанного письма – всего несколько строк, обрывающихся на полуслове.

Я шагнула из тени.

Он поднял голову. В его глазах, отражавших багровые угли камина, застыло неподдельное неверие. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Тишину нарушал лишь треск дров.

– Мирена?..

В его голосе было столько потрясения, что мне стало страшно, и видение на мгновение дрогнуло.

Мы оба замерли, боясь пошевелиться, словно все могло рассыпаться от одного неосторожного вдоха.

Он лишь слегка приподнял брови в немом вопросе.

Я хотела сказать что-то правильное. Что-то взрослое, спокойное, достойное. Но нужных слов не было. Вместо этого я сделала еще один шаг. Ноги вдруг ослабли, и я опустилась на пол рядом с его креслом.

– Простите, – прошептала я, – но я не знаю, как утешают людей вроде вас.

И, не в силах больше держаться прямо, просто склонила голову к его колену.

Только сделав это, я смутно поняла, насколько странным выглядит мой жест. Слишком близко. Слишком доверчиво. Совсем не так, как ученица должна вести себя рядом с профессором. Но перенос вывернул меня наизнанку: после долгого хождения сквозь темноту тело еще не верило, что снова обрело вес.

Комната держала форму: камин, стол, карта, его руки на подлокотниках. Но вокруг меня все еще оставалась темнота перехода – вязкая, холодная, не желавшая отпускать. Словно коридор между моей постелью и его кабинетом в Ильваре все еще оставался приоткрыт. И в этом зыбком, неправильном состоянии грубая ткань его брюк под моим лбом казалась не нарушением приличий, а единственной точкой опоры.

Его рука на мгновение зависла в воздухе, а затем почти невесомо легла на мои волосы.

– Мирена?.. – выдохнул он. – Зачем вы здесь?

– Я могу помочь, – сказала я тихо, не поднимая головы.

Он замер. Я почувствовала, как его рука в моих волосах напряглась и застыла.

– Чем? – голос прозвучал глухо.

Я подняла глаза.

– Я могу вывести вас отсюда, – я произнесла это четко, хотя сердце в груди билось о ребра, как пойманная птица. – Но это опасно. Слишком опасно, профессор Уолл.

Он не перебил меня, только сузил глаза, вслушиваясь в каждое слово.

– Я никогда не водила за собой других, – продолжила я, стараясь удержать голос. – Нас может выбросить не в поместье, а в десяти милях от него. В лесу. На тракте. На поле битвы. Где угодно. И я не знаю… правда не знаю, сможем ли мы вернуться в Дом Семи Обетов живыми.

Последние слова тяжело осели между нами.

Гэвин убрал руку с моей головы. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде боролись холодный профессиональный скептицизм, выученная аристократическая сдержанность и то дикое, первобытное желание защитить свой дом, которое я слышала, стоя за дверью кабинета ректора.

– Вы понимаете, Мирена, что я не имею права просить вас об этом?

Он чуть наклонился вперед. Его пальцы сжали подлокотники так, что побелели костяшки.

– Я ваш преподаватель. Я старше. Я обязан защищать своих учеников, а не использовать их как способ обойти запреты Ильвара.

Я выпрямилась, все еще сидя у его ног, и встретила его взгляд.

– Вы и не просите, – ответила я, и в моем голосе впервые за все годы обучения прозвучала твердость, которой я сама от себя не ожидала. – Я сама пришла.

Гэвин молчал, глядя в мои глаза.

– Почему вы делаете это?

Я не могла сказать: потому что я люблю вас, профессор. Это разрушило бы все.

– Потому что я тоже пленница, профессор Уолл.

Он долго смотрел на меня.

Потом медленно кивнул.