Глава 40: Боль, как допустимая цена

Я послушно шла за магистром Дорном, пока мы спускались в подземные кельи. Лестница уходила глубоко вниз, под ту часть замка, где располагалось Крыло Сновидцев. Лампа в руке идущей перед нами наставницы выхватывала из темноты лишь сырые стены, местами покрытые тонкой ледяной коркой. Страха не было. Я ловила себя на мысли, что просто устала бояться.

Дорн остановился у одной из камер, снял со стены ключ и, не глядя на меня, отпер тяжелую металлическую решетку. Она распахнулась с протяжным скрипом, открывая маленькую пустую келью. Голые каменные стены, низкий сводчатый потолок, темный пол и никаких окон.

Здесь не было ни койки, ни скамьи, ни даже охапки соломы в углу. Только ведро у стены и ржавое кольцо, вбитое в камень почти у самого пола. Я молча вошла внутрь, остановилась посреди кельи и обернулась. Несколько секунд мы с Дорном просто смотрели друг другу в глаза. Его взгляд изменился. На смену прежней сдержанности пришла холодная собранность человека, которого больше не интересует, хочу я сотрудничать или нет. Ему был нужен результат.

– Приведите Бурана, – не оборачиваясь, негромко приказал магистр стоявшей позади наставнице.

Через несколько минут наставница вернулась, держа за поводок крупного пса. При его появлении я невольно напряглась. Зверь был большим, тяжелым, с широкой грудью, мощными лапами и густой темной шерстью, местами уже тронутой сединой на морде и боках. Он выглядел удивительно спокойным, а в больших глазах читалась усталая, почти человеческая покорность.

Дорн перевел взгляд с меня на наставницу:

– Как только Мирена переместится, дайте псу воду и еду. До этого момента я запрещаю его поить или кормить. Вам ясно?

– Да, магистр, – ответила наставница, закрывая решетку на замок.

Дорн повернул голову в мою сторону.

– Жизнь Бурана теперь в твоих руках, Мира.

Я ничего не ответила. Просто стояла посреди пустой кельи, чувствуя, как внутри поднимается холодная тяжесть. Пес не понимал, что происходит. Для него это была просто новая каменная клетка, чужие люди, чужие запахи.

А я понимала все слишком хорошо.

В этой давящей пустоте у меня не осталось ничего, кроме этого понимания. Обитель, которая столько лет была моим домом – пусть суровым, пусть равнодушным, но предсказуемым, – начала сбрасывать маску. Дорн больше не пытался меня убедить. Похоже, теперь он был готов ломать меня, если только это приблизит его к доказательству собственной правоты.

– Животные переносят жажду гораздо хуже людей. К тому же он стар, – добавил он. – Помни об этом, когда снова решишь сопротивляться своему дару. Чем дольше ты упрямишься, тем меньше у него шансов.

Магистр уже собирался уходить, когда я вдруг тихо произнесла:

– Магистр Дорн…

Он остановился и слегка повернул голову.

– Могу я попросить вас принести мне стеклянный шар? – мой голос прозвучал на удивление ровно. – Тот, что вы подарили мне на день рождения.

– Переместись во сне в свою келью и забери его сама, Мира, – произнес он. – Заодно спасешь жизнь Бурану.

Я покачала головой, чувствуя, как страх сжимает горло. Без шара мне конец. С шаром у меня оставался хотя бы крошечный шанс удержать себя в стенах этой кельи.

– Нет никакого дара ходить по снам, магистр.

– Дар есть, Мира. Ты можешь пытаться обмануть меня и всех вокруг, но себя не обманешь.

– А если вы ошибаетесь, магистр? – спросила я. – Вы готовы убить не только меня, но и ни в чем не повинного пса. И ради чего? Ради очередной попытки доказать теорию, в которую верите только вы?

Наставница у решетки охнула и тут же, смутившись, отвела взгляд. Дорн же остался неподвижен. Он молчал, продолжая смотреть на меня холодным, тяжелым взглядом, и тогда я сделала то, чего никогда раньше себе не позволяла.

– За все годы ваших расспросов, проверок и экспериментов я ни разу ни о чем вас не просила, – тихо, но с нажимом сказала я. – Это моя первая и единственная просьба. Принесите мне этот шар. Я хочу видеть снег.

Магистр долго всматривался в мое лицо. В тишине подземелья было слышно только тяжелое хриплое дыхание уставшего Бурана. Наконец Дорн едва заметно кивнул наставнице.

– Принесите ей эту игрушку.

После этого он молча развернулся и пошел прочь по коридору.

Наставница бросила короткий взгляд на пса и тоже ушла следом. Их шаги постепенно стихли, и внизу остались только я, Буран и тусклый свет лампы за решеткой.

Я опустилась на корточки перед псом. Он поднял голову и спокойно посмотрел на меня. Я осторожно протянула руку и коснулась пальцами его широкой морды.

– Прости, – сказала я. – Мне правда очень жаль. Но семья Гэвина для меня важнее.

Он лишь тяжело выдохнул мне в ладонь и слабо ткнулся носом в пальцы.

Я убрала руку, отступила к стене и села прямо на холодный камень. Спиной уперлась в шершавую кладку и крепко обняла колени, пытаясь удержать ускользающее тепло. Когти скрежетнули по плитам, а затем пес тяжело опустился рядом, привалившись теплым боком к моему бедру. Он был таким спокойным, словно все понимал и ни в чем меня не винил. И от этого по щекам текли горячие слезы, оставляя на коже влажные дорожки.

Металлическая решетка тихо звякнула. Я торопливо стерла слезы тыльной стороной ладони и подняла голову. Наставница вошла в келью, держа в руках стеклянный шар с маленьким замком внутри.

Едва мои пальцы сомкнулись на гладком холодном стекле, я судорожно выдохнула, прижимая шар к груди.

Наставница закрыла решетку, молча отошла к противоположной стене коридора, опустилась на низкую табуретку и сложила руки на коленях. Согласно приказу, она должна была остаться и следить за мной.

Я уставилась на шар в своих руках. В прозрачной глубине маленький игрушечный замок медленно засыпало искусственным снегом. Я смотрела на крошечные белые хлопья, кружащиеся внутри стекла, и повторяла про себя одну-единственную мысль.

Реальность там, где есть этот шар. Пока я вижу этот замок, я здесь. Я в подвалах Ильвара.

Через несколько часов наставница безмолвно поднялась со своего места. На табурет у противоположной стены села другая женщина – такая же строгая, с плотно сжатыми губами и неподвижно сложенными на коленях руками.

А я продолжала сидеть у стены, прижимая к груди стеклянный шар.

Холод пробирался под одежду. Сначала начали мерзнуть пальцы ног, затем по спине прошел легкий озноб, добрался до ребер и плеч. Камень подо мной словно вытягивал тепло из тела, а сырой воздух подземелья забирался под ворот платья и скользил по коже. Иногда меня начинало мелко трясти, и тогда Буран чуть сильнее прижимался теплым боком к моим ногам.

Больше всего хотелось спать. Веки сами опускались, голова клонилась к стене, пальцы слабели на холодном стекле шара. Я резко растирала лицо ладонями, и это ненадолго помогало, но вскоре все повторялось. Тогда я до боли сжимала запястья или впивалась ногтями в ладони, заставляя себя удержаться в реальности.

Иногда мне казалось, что я уже задремала на несколько секунд, и тогда внутри мгновенно вспыхивала паника. Я резко вскидывала голову, судорожно оглядывалась по сторонам и только потом понимала, что все еще сижу в келье.

Наставницы менялись каждые три или четыре часа. Поначалу я еще пыталась отслеживать время по их сменам, но вскоре это утратило всякий смысл. После недавней лихорадки я так и не успела по-настоящему оправиться, и холод быстро нашел в этом слабое место. Сначала он просто жег кожу и заставлял неметь пальцы, потом забрался глубже – в суставы, в грудь, в живот. Озноб проходил волнами, зубы начинали стучать сами собой, дыхание становилось коротким, а мышцы то болезненно сводило, то они вдруг становились тяжелыми и ватными.

Иногда одна из наставниц придвигала табурет ближе, и ее тихий, проникновенный голос нарушал холодную тишину кельи. Она говорила мягко, почти ласково, убеждая меня сделать всего один перенос, и тогда этот ледяной кошмар мгновенно закончится. Она обещала, что меня тут же отведут в купальню и дадут наконец отогреть измученное тело, принесут горячий обед и чистую одежду. Даже сквозь туман лихорадки я понимала, если я сдамся сейчас, то потеряю гораздо больше.

В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Отодвинула шар подальше, чтобы случайно не утащить в пространство сна свой единственный ориентир, и завалилась набок. Камень под щекой оказался ледяным. Я закрыла глаза.

Мысли ворочались тяжело и вязко. Но на этом угасающем фоне вдруг вспыхнуло воспоминание о его руках в момент обвала. Они были невероятно сильными, но при этом удивительно осторожными, когда он прижимал меня к своей широкой груди, закрывая спиной от летящей каменной крошки. Они были горячими – настолько, что мне казалось: только это живое тепло и способно вытеснить из моего тела ледяной монастырский холод. Я хотела снова оказаться в этих крепких, надежных объятиях, уткнуться носом в его плечо и услышать прямо у виска его тихий, чуть насмешливый голос.

От этой мысли все мое тело судорожно вздрогнуло, заставив лежащего рядом пса испуганно вскинуть голову. Буран шумно выдохнул, тяжело поднялся на лапы и начал беспокойно ходить по келье.

Страх резко ударил в грудь. Я закашлялась и распахнула глаза, сразу уставившись на стеклянный шар.

Реальность там, где есть этот шар.

Мне нельзя было думать о чужаке. Мысли о нем могли утянуть меня в долину Арен. И тогда магистр Дорн получит прямое доказательство своей правоты: дар есть, Мира – проводник. Сделка с чужаком будет разрушена, семья Гэвина погибнет, а о свободе в Обители можно будет забыть навсегда.

Я заставила себя сосредоточиться на физической боли: на першении в горле, на ломоте в суставах, на ледяном камне под щекой и тяжелом ознобе, пробирающем тело до костей.

Буран заскулил и начал царапать когтями промерзшие плиты. Звук доносился будто издалека – глухой, словно уши забило ватой. В какой-то момент мне показалось, что в коридоре снова раздались шаги. А потом я услышала голос Дорна.

Я даже попыталась разлепить глаза. Передо мной качнулась размытая темная фигура. Магистр что-то резко сказал, и по одному только тону стало ясно: он едва сдерживает злость. Наставница торопливо ответила ему, но слов я уже не разобрала. Только увидела, как Дорн коротко качнул головой. А потом темная фигура снова растворилась в полумраке коридора.

И все продолжилось.

Время окончательно потеряло форму.

Дышать становилось все тяжелее. Ломота в суставах переросла в тупую, изнуряющую боль во всем теле. Начавшийся кашель не давал мне провалиться в сон. При каждом спазме легкие будто вспыхивали изнутри огнем, зато это заставляло меня судорожно хватать воздух и снова возвращало в реальность.

Буран больше не скулил. Он ушел в самый дальний угол кельи и лег там, свернувшись плотным клубком. В неярком свете лампы его серая шерсть почти сливалась с камнем. Я долго всматривалась в темноту, пытаясь уловить хотя бы слабое движение ребер, но так и не смогла понять, дышит пес или уже нет.

Сквозь вязкий шум в ушах до меня вдруг донеслись голоса.

Один – высокий и встревоженный – явно принадлежал наставнице, но второй, мужской и резкий, не имел ничего общего с голосом Дорна. Это был кто-то другой. Он что-то требовал, перебивал женщину, но слова расплывались, и смысл ускользал. В какой-то момент металлическая решетка с грохотом лязгнула, и этот звук будто прорезал тяжелый туман в голове.

Кто-то быстро вошел внутрь.

Чьи-то руки уверенно подняли меня с пола. Я не сопротивлялась. Просто не могла. Голова бессильно запрокинулась назад, перед глазами качнулся темный потолок кельи, а потом все поплыло черными пятнами.

А затем меня накрыла паника.

Шар.

Его не было.

Если меня заберут, а он останется в келье…

Внутри все оборвалось. Сердце дернулось так резко, что стало больно. Чужие руки вдруг показались опасными, неправильными. Я попыталась вырваться, но тут же задохнулась от нового приступа кашля. Хотела что-то сказать, однако из горла вырвался только хриплый, рваный звук. Нужно было очнуться, вернуть контроль, заставить себя остаться здесь, в этой келье. Я зажмурилась и почти насильно попыталась ухватиться за образ каменного замка за стеклом, за снег внутри шара. Но чужие руки держали слишком крепко.

– Мирена, успокойся, – прозвучал прямо над ухом мужской голос. – Слышишь меня? Все хорошо. Я не желаю тебе зла.

Нет.

Ничего не было хорошо.

И только когда наставница торопливо вложила мне в ладони знакомое тяжелое стекло, все внутри вдруг судорожно дернулось – и затихло.

Пальцы мгновенно сомкнулись вокруг холодного основания.

Шар.

Он был здесь.

Я втянула воздух, прижимая его к груди.

Реальность там, где есть этот шар.

Паника отступила почти так же резко, как накатила.