8

Я тоже думаю, что это – не более, чем минутный порыв, и Дубровина, хорошенько всё взвесив, примет то самое рациональное решение, которого от нее все ждут. Но в четверг она возвращается из Архангельска такая счастливая и на вид даже помолодевшая, что никто, даже Туранская, не решается ее критиковать. А я так и вовсе вызываюсь помочь ей приготовить комнату к приезду Аллы.

Живет Дубровина в так называемом «воспитательском» доме – деревянной трехквартирной одноэтажке. Половину дома занимает квартира заведующей – у Туранской три комнаты. Две другие квартиры поскромней – двухкомнатные. Гостиная просторная и светлая, окна большие, смотрят на юг. А вот спальня маленькая – только-только вмещаются кровать, комод и шифоньер.

– Меня все дурой считают, да? – интересуется Наталья Павловна, когда мы оказываемся в ее хоромах.

Я не хочу врать и говорить красивые слова. Просто отвечаю вопросом на вопрос:

– А вам не всё равно?

– Всё равно! – радостно подтверждает она.

Я думала, она вообще не умеет улыбаться. Есть же такие люди, которые будто бы родились с нахмуренным, вечно недовольным лицом. Мне казалось, она даже если захочет, улыбнуться не сумеет – просто мышцы уже не способны уголки губ вверх поднять. Оказывается, вполне способны.

– Я хочу ей гостиную отдать – ей уроки делать нужно, а там светлее. Я все равно целыми днями на работе. Может быть, там обои переклеить? Печь побелить?

Я оглядываюсь. Обои веселенькие – светло-сиреневые с серебристыми завитушками. И побеленная и оштукатуренная печь-голландка почти как новая. Качаю головой.

– Тут и так красиво. Ей понравится. Только ей свой шкаф для одежды понадобится. И письменный стол.

– Да, да, – соглашается она. – Об этом я уже подумала. Стол и шкаф Светлана Антоновна разрешила со склада взять – летом, когда старших ребят в город перевели, их мебель на склад сгрузили. А потом можно новые купить. В Вельске купить и привезти. Компьютер я ей свой отдам. А шторы, наверно, лучше заменить, да?

Шторы на окне из плотной ткани темно-болотного цвета. С обоями не сочетаются. Тюль тоже тяжеловат.

– Да, пожалуй, – одобряю я. – Лучше, если она сама их выберет. Некоторым девочкам нравятся яркие цвета, другим – нежные – розовые или голубые.

– Она розовый любит, – со знанием дела заявляет Дубровина. – Когда наши девочки рукодельем занимались, она всегда просила розовую пряжу для нее купить. И резинки для волос у нее тоже розовые.

У нее дрожат губы – резинки для волос Алле пока не понадобятся.

– У Аллы такие красивые волосы были – длинные, густые. Шампуни можно было рекламировать.

– Отрастут! – подбадриваю я.

Она кивает несколько раз.

– Да, наверно, – если она захочет их снова отращивать. Ей повезло, что она так удачно упала. Там была такая высота. Волосы – ладно, синяки пройдут. А вот что у нее на душе, что в сердце? Врач сказал – ей понадобиться помощь психолога. Буду возить ее в Вельск. Я не уверена, что ей со мной будет хорошо. Я знаю – я плохо лажу с детьми. Но попробовать-то мы можем, правда? Не думаю, что там, в городе, ей лучше. Тогда все так наспех делалось. Я еще летом, хотела опеку оформить – не решилась или постеснялась, не знаю.

В детский дом я возвращаюсь уже затемно, и по дороге все думаю о том, как плохо мы знаем людей, которые находятся рядом с нами. И не считаем нужным их лучше узнавать. А еще я знаю, что никогда уже не смогу назвать Дубровину Шваброй. И думаю, что не только я.