1

На педсовете я думаю о своем. Туранская оглашает повестку дня и, наверно, как обычно, спрашивает, есть ли какие-то возражения или дополнения, потому что все присутствующие качают головами.

Моя голова занята другим, хотя чем именно, я даже сама себе объяснить не могу. Я думаю об Артеме, но в отличие от нескольких предшествующих недель, когда я была занята чем-то конкретным – звонила, писала, ездила в банк, – сейчас никакого плана действий у меня нет. Договор мы уже заключили. В Германии деньги ждут до среды. Сегодня – пятница. Но мы можем ответить прямо сейчас. Это будет честно – тогда вакантным местом сможет воспользоваться еще какой-нибудь больной ребенок. Или доктор Миллер сможет сказать жене, что в день ее рождения будет рядом с ней весь день.

Я возвращаюсь в действительности, к педсовету, когда все сидящие за столом поворачивают головы в мою сторону.

– Варвара Кирилловна, вы меня слышите? – по тону, каким ко мне обращается Туранская, я догадываюсь, что это уже не первый заданный мне вопрос.

Я лепечу, как провинившаяся школьница:

– Нет, простите, я задумалась.

– Нужно быть внимательнее, Варвара Кирилловна. Мы должны требовать внимательности не только от детей, но и от себя самих. Но ничего, я понимаю. Сначала я хотела бы отметить, что наш коллектив, прежде всего именно вы и Зоя Константиновна, проделали огромную работу. Проделали искренне, и в ваших посылах мы ничуть не сомневаемся. Но трудно ожидать непредвзятости от совершенно посторонних нам людей. Они не знают вас, и в условиях, когда мы каждый день слышим и читаем о каких-то мошенниках, я могу понять, почему они сомневаются. Да, они не правы, я признаю, но каждому не объяснишь мотивы ваших поступков.

И хотя я уже полностью сосредоточилась на ее словах, я все еще не улавливаю их смысл. Как будто она говорит не по-русски.

– Историей Темы заинтересовались в областном министерстве образования, – шепчет сидящая рядом Евгения Андреевна.

Заболоцкая приехала в Солгу за характеристикой с бывшего места работы – она все-таки устраивается работать в архангельский детский дом. На педсовет пришла с разрешения Туранской – «понастальгировать».

– Да, раз вы не слышали, я повторю. Я разговаривала вчера с заместителем министра. Он выразил недоумение, почему сбором денег на операцию мальчика занимается не какая-нибудь благотворительная организация, а частное лицо. Я попыталась объяснить, что вы – воспитатель Артема, и вам небезразлична его судьба, и он даже признал, что по-человечески нас понимает. Но как официальное лицо он не может одобрить ситуацию, которая может бросить тень на все образование региона. Вы поймите – не очень порядочные люди могут раздуть из мухи слона. Достаточно какой-нибудь газетенке задать вопрос, а не пытаетесь ли вы получить из этого личную выгоду, как поднимется целая волна.

Не выдерживает Зоя:

– Светлана Антоновна, но у нас же есть документы, переписка. Мы заключили с клиникой договор.

– Зоя Константиновна, я-то это понимаю. И даже в министерстве это понимают. Но жадная до сенсаций и сплетен публика не будет в этом разбираться. К тому же, согласитесь, сейчас возникла неловкая ситуация – вы заявляли, что нужно собрать двадцать пять тысяч долларов, а когда деньги оказались собранными, вдруг выясняется, что этого мало.

– Но вы же знаете, Светлана Антоновна, что случилось, – это опять Зоя.

– Да, знаю, – подтверждает Туранская. – Но другие-то не знают и вполне обоснованно сомневаются. Вы посмотрите на это дело как сторонний обыватель. Вы прониклись сочувствием, отправили сумму на указанный в объявлении счет и надеетесь, что операция ребенку уже проведена. А вместо этого читаете в интернете, что нужны еще деньги. Тут кто угодно может подумать, что он отправил деньги мошенникам. Разве не так?

– Светлана Антоновна, если Вы считаете нужным, мы можем разместить в социальных сетях дополнительную информацию – письмо из израильской клиники, например, – это уже Заболоцкая. – Люди поймут!

– Милая Евгения Андреевна, скажите честно, неужели вы надеетесь, что за неделю вам удастся собрать недостающую сумму?

Заболоцкая молчит, и Туранская смотрит на меня. Я признаю:

– Шансов мало.

И от того, что я впервые произношу это вслух, уже не могу удержать слезы. Они катятся по щекам, попадают в рот и на блузку. Сидящий напротив Лаптев тактично отводит взгляд.

– Вот! Если операции не будет, и с мальчиком что-то случится, вы представляете, какой будет общественный резонанс? Вас, а значит, и весь Солгинский детский дом, обвинят в мошенничестве. Это вы понимаете?

Я понимаю. Я и сама, когда читала раньше в интернете подобные объявления, нет-нет да и думала – а не лохотрон ли это? И что? Пусть думают, пусть говорят, пусть пишут что хотят. Какая разница?

Но вслух я говорю другое:

– И что вы предлагаете?

Туранская крутит в руках ручку с логотипом крупнейшего в области целлюлозно-бумажного комбината. Неужели нервничает? Нет, она не умеет.

– Нужно перевести деньги, которые вы собрали, в благотворительный фонд – вы уже знаете, в какой лучше. Перевести конкретно для Артема – у них наверняка есть счета для адресной помощи. А карточку, которую вы открывали для сбора денег, нужно закрыть. И разместить информацию в районной газете и в интернете – отчитаться, указать счет благотворительного фонда, на который в дальнейшем нужно будет перечислять деньги для Тюхтина. Все прозрачно, открыто. Этим делом изначально должны были заниматься профессионалы. Нет, я не в укор вам говорю. Вы – молодцы. Но ситуация складывается так, что нам придется принять это решение.

Туранская обводит аудиторию взглядом.

Зоя смотрит на меня. Возразить? Зачем? Туранская права в одном – теперь, действительно, нет никакой разницы. Собрать деньги до среды не сможем ни мы, ни самый замечательный благотворительный фонд.

– Так я напишу в министерство, что мы прислушались к их совету, да?

Я срываюсь на словах «напишу в министерство». У меня нет ни единого доказательства, но я почти уверена в том, что собираюсь сказать.

– Да, писать в министерство у вас хорошо получается. Правда?

Она снимает очки, морщит лоб.

– Извините, Варвара Кирилловна, не поняла.

Еще можно остановиться – извиниться, промолчать. Еще никто ничего не понял – даже она.

– Я всего лишь хотела сказать, что у вас хорошие связи с министерством. И к вам там даже прислушиваются, правда? Это же именно вы подкинули в министерство идею о закрытии детского дома?

Она горделиво вытягивается в струнку (Императрица!) и позволяет уголкам губ приподняться на пару миллиметров в презрительной (гневной?) усмешке.

– Что вы говорите? Как интересно!

И снова пробегает взглядом по лицам воспитателей, предлагая и им удивиться вместе с ней. Впрочем, в таком предложении нет необходимости – они и без того удивлены.

– Да, думаю, интересно не только вам. Если хотите, я расскажу.

Впрочем, мне все равно, хотят они или нет.

– Здесь, в детском доме, все удивлялись, как быстро отреагировало областное начальство на выступление премьер-министра. Не успел он заявить о необходимости оптимизации сети малокомплектных образовательных учреждений, как чиновники уже обратили внимание на Солгинский детский дом. Какая реакция, да? Но если предположить, что эту идею им подкинул кто-то местный, то все становится понятным.

Туранская спокойно вопрошает:

– И при чем тут я? Варвара Кирилловна, Вы, кажется, переволновались.

Татьяна Николаевна опасливо бормочет что-то себе под нос и на всякий случай от меня отодвигается.

– Сначала я не думала на вас. Слишком уж невероятное предположение. А потом поняла – только на предложение директора наши бюрократы могли отреагировать так быстро. Сами подумайте – написал бы им простой воспитатель или, тем более, воспитанник – да такое письмо вообще не дошло бы до министра. Вы – другое дело. Вам даже писать не нужно было – вы были хорошо знакомы с Дудаковым. Достаточно было придти к нему на прием и высказать идею, которая позволяла региону быть в тренде. Наверняка, вам пришлось сказать, что весь коллектив эту идею одобряет. Думаю, вы были уверены, что сможете убедить воспитателей вас поддержать. Возможно, если бы вы провели подготовительную работу, то так бы оно и произошло. Но коллектив о закрытии детского дома узнал из других источников. И возмутился.

– У Вас богатая фантазия, – голос ее не изменился ни на йоту. – Ну, что же вы – рассказывайте дальше.

Зоя смотрит на меня со смесью страха и восторга. Остальные – настороженно.

– А потом у коллектива появилась бредовая идея – написать письмо губернатору. Какой конфуз! А ведь министр был уверен, что коллектив на вашей стороне и наверняка в этом же убедил губернатора (если тому, конечно, вообще было дело до какого-то сельского детского дома). Тут вы снова подсуетились – вы привезли в областную администрацию совсем не то письмо, что увезли из Солги. Вы заменили первую страницу – подписи-то были на второй. В новом письме говорилось, что члены педагогического коллектива, одобряя и поддерживая идею правительства, направленную на всестороннее развитие личности ребенка, просят оказать солгинским детям помощь в адаптации в новых коллективах. Потому и ответ на письмо из администрации показался всем странным – словно чиновники отвечали на не на ваше письмо.

Я не читала того письма. Все это – не более, чем мои предположения. Но я почти уверена, что она написала в нем как раз такие слова.

– Варвара Кирилловна, я не обижаюсь на вас только потому, что понимаю, в какой стрессовой ситуации вы находились на протяжении нескольких недель. Вам нужно взять отпуск и отдохнуть – возможно, в санатории или на море. И не забывайте – нужно думать о том, что вы говорите. За клевету существует уголовная ответственность.

Думаю, я проиграла бы этот бой, если бы не Заболоцкая. Не знаю, что побуждает ее подняться с места. Может быть, она играет наугад. А может, поразмыслив хорошенько, она еще раньше меня поняла, какую роль сыграла во всем Туранская – она-то знает ее гораздо лучше.

Она поднимается и говорит – тоже спокойно и без тени сомнения:

– Светлана Антоновна, мы с Варварой Кирилловной видели это письмо. Вы же знаете – у меня подруга в министерстве образования. Так вот – это совсем другое письмо, не то, которое мы писали. А подписи наши. Не объясните эту странность? Письмо могли подменить только вы. Или кто-то из аппарата губернатора.

Кто бы мог подумать, что Евгения Андреевна – такая актриса? Она даже не покраснела. Я кусаю губы, чтобы не выдать удивления.

Нет, Туранская еще не проиграла. Она еще может выгнать нас с Заболоцкой вон. Или просто закрыть обсуждение и перейти к следующему вопросу – листок с повесткой дня – прямо перед ней. Но, если Лера в своем дневнике не ошиблась, у нее есть одна слабость – она не любит врать. А может быть, даже и не умеет.

Она молчит минуту, не меньше – колеблется, принимает решение. И наконец, роняет:

– Да, это была моя идея. И я ее не стыжусь. Мне стыдно только за то, что я не заявила об этом открыто. И заявила бы, наверно, если бы наш министр в телевизионном интервью не приписал ее себе. А потом он и вовсе уехал в Москву, а новому министру было вообще наплевать, кто был инициатором реорганизации. Нет, за письмо мне тоже стыдно – детская какая-то выходка получилась. Но если бы я привезла подлинное письмо, то подвела бы Дудакова – он уже отрапортовал губернатору, что с коллективом детского дома этот вопрос согласован.

– Но почему, Светлана, почему? – выдыхает Наталья Павловна – на ее побледневших щеках выступают красные пятна.

Туранская тоже встает со стула, подходит к окну. На подоконнике – графин с водой и чистые стаканы.

– Можете считать меня конформистом. Но я, действительно, была согласна со словами премьера – в нашей глуши дети были лишены многого из того, что есть у детей городских. Может быть, это пафосно звучит, но задумайтесь сами – какое развитие они у нас тут получали? Что они видели в Солге? Пьяные рожи на крыльце магазина? Грязь на дорогах? Да у них уроки английского языка вела учительница истории!

– У них был дом! – выкрикивает Палагута.

Туранская не удостаивает ее даже взглядом.

– Ребенок должен развиваться – надеюсь, с этим вы не будете спорить? Как не будете спорить и с тем, что в городе у него гораздо больше возможностей для такого развития.

– Вы говорите сейчас о ребятах из нашего детского дома? – уточняет Палагута. – Да некоторые из них до окончания школы читают по слогам.

– Вот именно! – кивает Светлана Антоновна. – Я об этом и говорю. В штате городских детских домов гораздо больше специалистов – психологов, логопедов. Да, из наших ребят вряд ли получатся профессиональные музыканты или художники, но право-то на уроки музыки или живописи у них, как и у других детей – семейных, нормальных, – быть должно.

Говорить она любит и умеет. Не удивительно, что многие растроганы.

– Но, Светлана Антоновна, вы же сами могли остаться без работы! – Татьяна Николаевна аж подпрыгивает от волнения.

Туранская разводит руками:

– Да, могла. Но мы должны думать об интересах детей, а не о своих собственных. Хотя мне очень неудобно перед педагогами, которые вынуждены были уехать из Солги. Если бы я знала, что детский дом не закроют, а реорганизуют…

– А вы знали, – надеюсь, мой голос не дрожит – на фоне ее ледяного спокойствия как-то не хочется показать себя истеричкой. – Ваше предложение изначально касалось перевода старших ребят. Малышей же вы хотели оставить в Солге.

– Да? – язвит она. – Если вы так хорошо разобрались в ситуации, то объясните нам, пожалуйста, мотивы, которыми я руководствовалась. Должны же были быть какие-то другие мотивы, если мотив заботы о детях кажется вам неубедительным.

Она уже снова восседает в кресле – хозяйка солгинского детского дома. Графин с одним из стаканов уже стоят на столе.

– Я объясню. Закрывать учреждение полностью было не в ваших интересах – это дело, которому Вы посвятили сколько – двадцать, тридцать? – лет своей жизни. Вы были здесь Императрицей – вас боялись, уважали. И отказаться от такой власти и стать обычной пенсионеркой вы были не готовы.

– Зачем же тогда вообще нужно было что-то менять? Я могла проигнорировать выступление нашего премьера – может быть, областные чиновники и не вспомнили бы про Солгу.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но вы сами хотели этой реорганизации. Правительственная концепция просто дала вам возможность быть в тренде. Вы уже давно понимали, что детский дом – не тот, что прежде. Тогда, двадцать или тридцать? лет назад, ребята были совсем другими. Нынешние старшие воспитанники уже не смотрели вам в рот, а пытались возражать, спорить. Конечно, бунтари были всегда – и раньше тоже – но большинство за ними не шло, и вы могли позволить себе их игнорировать. Вы привыкли, что в министерстве вас хвалят, ставят в пример, но понимали, что поводов для гордости все меньше и меньше. Вы не могли запретить детям включать телевизор, пользоваться интернетом. А с экранов лилось то, с чем вы всегда боролись, и ваши послушные детки становились непослушными. Они уже были не похожи на тех зайчиков и белочек, которые со сцены дома культуры пели песенки о дружбе. Думаю, последней каплей стал случай с Ритой Сухондяевской. Такие случаи бывали и раньше, но те, прежние, девочки хотя бы чувствовали себя виноватыми и готовы были слушаться ваших советов. А Сухондяевская решила с вами бороться. Желторотый цыпленок, который осмелился вякать. Вы не могли не понимать, что это может стать толчком для остальных – ребята слышали, как она на вас кричала. А значит, и другие будут кричать. И потянутся к наркотикам и сексу. Наверно, в министерстве за Сухондяевскую вас ругали – образцовый детский дом и вдруг такой конфуз. Неприятно, когда тебя отчитывают как школьницу, да? А сколько еще таких мин замедленного действия было заложено в старших воспитанниках? Это раньше вы были полны сил и могли отстаивать свои принципы. А вам уже хотелось более комфортной работы, без такого расхода энергии и нервов. Не правда ли – гениально придумано – сделать солгинский детский дом начальным. Малыши – они покладисты и управляемы. Достаточно повысить голос или шлепнуть их по попе. И можно снова ездить по области с детским хором и получать грамоты и премии. А подобрать красивые слова для формулировки идеи не составило труда. Может быть, сначала вы действительно не собирались ничего скрывать и готовы были открыто отстаивать свое предложение – в том числе и в своем коллективе. Но это не потребовалось – министр Дудаков уехал в Москву, а его коллеги о вашем участии в этом проекте могли только догадываться. И вы промолчали – тем более, что коллектив (возможно, неожиданно для вас) – стал активно протестовать. Наверно, вы пришли в ужас, узнав о несанкционированном митинге в Вельске? А знаете, когда я поняла, что именно вы должны были быть замешаны в этом деле? Когда задумалась о том, что вы позволили самым опытным, самым квалифицированным своим воспитателям уехать из Солги. Да, поначалу, когда шли слухи о закрытии детского дома, это было вполне объяснимо, но потом, после получения приказа о реорганизации, вы могли уговорить их остаться. Разве не так? Но вы предпочли заменить большую часть коллектива. Побоялись, что Евгения Андреевна или Конюхов узнают правду? Вам не нужны были бунтари – ни среди воспитанников, ни среди педагогов.

Воспитатели галдят, и Туранская, призывая к порядку, стучит ручкой по графину.

– Значительная часть ваших разглагольствований не имеет под собой рациональной основы. Но кое с чем я все-таки согласна. Все в Солге вздохнули с облегчением, когда эта неуправляемая орда уехала в город. Только не считайте меня бессердечной. Я всегда старалась заботиться о каждом нашем воспитаннике – это вам могут сказать и они сами. Но если они хотели почувствовать себя взрослыми, и забота воспитателей им оказалась уже не нужна, то что мы могли поделать? Насильно мил не будешь. Вот скажите, Татьяна Николаевна, разве вам не стало спокойнее работать после того, как у нас остались только малыши? Сколько раз вы писали заявление об увольнении после выходок великовозрастных обормотов? Помните, как они испачкали краской вашу новую дубленку? Или как рассыпали кнопки на вашем стуле, и вы вынуждены были обратиться к врачу? Думаю, такие случаи отложились в памяти у всех, кто работал здесь раньше. И то, что я перечислила, – это еще так, детские шалости. Были и более серьезные происшествия. Мы до сих пор не знаем, кто из наших воспитанников в позапрошлом году украл из бухгалтерии выделенные на приобретение игрушек деньги. Или кто разбил окна в школьном автобусе после того, как учитель биологии нашел в классе и вылил в раковину бутылку водки? Так что извините, Варвара Кирилловна, но я действовала не только в своих интересах, но и в интересах большей части педагогического коллектива. Признайтесь, что вам непросто поладить даже с вашими метеорами. А теперь поинтересуйтесь у Зои Константиновны, комфортно ли ей было, когда ее старшие воспитанники хамили ей на каждом шагу? Да, часть коллектива вынуждена была искать другую работу. Да, воспитанники вынуждены был приспосабливаться к новому детскому дому. Но подумайте и о тех, кто получил возможность нормально работать в Солге, не просыпаясь по ночам от пьяных криков из спальни старшеклассников. Надеюсь, вы со мной согласны, Наталья Павловна? А дети, дети они быстро меняют своих кумиров – тем более, что в городе так много развлечений, о которых в деревне они и не слыхали.

Дубровина молчит, и Светлана Антоновна недовольно хмурится. Значит, она, Туранская, все-таки нервничает. Если бы не нервничала, то сообразила бы, что мнение Натальи Павловны по этому вопросу спрашивать как раз не стоит.

– Думаю, развлечения – это не самое главное, – наконец, выдавливает Дубровина.

Брови Туранской сходятся над переносицей.

– Ах, да, вы о Пронинской! Ну, и напрасно. Мы не можем отвечать за ее расшатанные нервы. Она не смогла влиться в новый коллектив – да, такое бывает. Ее что – морили голодом, избивали? Да, она лишилась значительной части своих волос. Но волосы имеют обыкновение отрастать – если, конечно, человек не болен. Если бы каждый, кто поссорился с одноклассниками, бросался с крыш, травился или топился, у нас бы уже не осталось школ. Впечатлительная девочка перенервничала, совершила глупость – такое могло случиться где угодно. В том числе и в Солге. Разве вы не помните, как несколько лет назад Денис Суриков украл ружье у Никиты Кузьмича и пытался застрелить своего обидчика? Вас не шокировало, что такое произошло в нашем замечательном коллективе? У многих из наших воспитанников проблемы с психикой, а в городских детских домах (уж извините, коллеги!) есть гораздо более квалифицированные специалисты в этой сфере. Впрочем, мы, кажется, несколько отвлеклись от повестки дня. Надеюсь, вопрос со сбором средств для Тюхтина можно считать исчерпанным?

Выдержка у нее феноменальная. Насколько я понимаю, она ничуть не сомневается, что даже после этого заседания в солгинском детском доме все будет по-прежнему. Как там, в дневнике у Леры? «Она из категории победителей. Она всегда умела настоять на своем»? Эта запись тоже была одной из причин, из-за которых, пусть и не сразу, но я догадалась, кто стоял за этой реорганизацией. Слишком странным показалось то, что Туранская так легко смирилась с поражением.

– Варвара Кирилловна, вы меня слышите? Пока вы здесь работаете, вы обязаны реагировать на распоряжения директора – устные, в том числе. Хотя если вы решите, что должность воспитателя сельского детского дома вам не подходит, я вас пойму.

Я могу сделать вид, что не поняла ее намека – с точки зрения Трудового кодекса дисциплину я не нарушала. Но какой в этом смысл? Если коллектив готов притвориться, что ничего не произошло – пусть притворяется.

Я поднимаюсь, забираю свой блокнот со стола. Чувствую ли я разочарование? Да, конечно. Но глупо было ожидать, что воспитатели, столько лет проработавшие с Туранской, встанут на мою сторону. Я для них – городская выскочка, приехавшая баламутить их болото. А они не хотят, чтобы оно баламутилось.

Я выхожу из кабинета, с трудом сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью. Медленно иду по коридору и слушаю скрип половиц. Заглянуть в спальню к «метеорам»? У них – тихий час, и можно погладить их по головкам, не нарываясь на лобзания и вопросы.

Где-то там, вдалеке, снова открывается дверь директорского кабинета. И еще раз. Оборачиваюсь. Заболоцкая и Дубровина! Как ни странно, но становится легче дышать.

Нет, как прежде в Солге уже не будет. Что-то уже изменилось в этот день.