ГЛАВА 22.1

Тася Моя новая темница поражала роскошью. Витиеватые детали лепнины, которую за три дня я изучила досконально. Шикарное шелковое бельё на большой кровати с резными столбиками и тяжёлым бархатным балдахином, золотые узоры на резной мебели, яркие подушки на диванчике и креслах, пушистый ковёр с затейливым узором. Я видела всё это ежедневно, но запомнила только решётки на окнах, щёлканье замка после каждого визита очередной служанки, два амбала в чёрных костюмах, которые мелькали в приоткрытой двери. А ещё со мной никто не общался. Девушки, приносящие мне еду строго по часам, отводили взгляд и игнорировали вопросы. Пожилая женщина, оставляющая каждое утро новый наряд и забирающая вчерашний комплект одежды как будто вовсе не замечала ни меня, ни мои слёзы, ни мои крики отчаяния, брошенные ей вслед. А зачем?.. Для них я была игрушкой хозяина, который не то на счастье, не то в издёвку отсутствовал уже три дня. Красивая, дорогая игрушка, которую скоро сломают и выбросят. Учитывая тот факт, что девственницей я больше не была, на снисхождение рассчитывать даже не мечтала. Да и не хотела… Для себя решила, что ни за что не скажу, кто забрал мою девственность. Несмотря на то, что Тамир стал моим мужем, я боялась, что его убьют, стоит лишь правде раскрыться. Не пожалеют ни его, ни меня. Дамир чётко дал это понять. Моё заточение превратилось в день сурка. Подъём, ванна с ароматной пеной, новый комплект одежды и белья, завтрак, унылый день одиночества, снова еда, снова затишье, потом снова еда, потом беспокойный прерывистый сон. Кормили меня отменно. Столько деликатесов я не пробовала никогда. Хотя первый день и пыталась устроить голодовку, но мой протест быстро пресекли. Когда в комнату зашёл мужчина в белом халате, а следом за ним вкатили стойку с внутривенной системой, я, глотая слёзы обиды, села за накрытый стол и начала есть. Потом решила, что лучше я буду сытая и полная сил, чем превращусь в безвольную массу, которую будет легче сломать. Телевизора в комнате не было, книг мне не приносили, поэтому всё свободное время я просто варилась в своих мыслях и переживаниях о муже. Странно, но бояться за себя я перестала. Просто устала… Да и смысла в этом уже не видела. В огромном особняке кипела жизнь. Я видела это из окна, замечая, как по саду гуляют женщины и снуют служанки. Лениво наблюдала, как садовник стрижёт розовые кусты или подравнивает газон. Зависала на игре струй красивого фонтана и покачивающейся на ветру листве деревьев. Слышала приглушённую музыку, доносящуюся вечерами из-за закрытой двери. Улавливала перепалку охраны или чей-то смех. Слышала, видела, но постепенно превращалась в статую с замороженными чувствами и мыслями. С каждым днём теряя надежду на спасение. Вспоминала свой короткий медовый месяц и тихо плакала. Закрывала глаза и видела Тамира. Его пронзительный взгляд, чувственные губы, мелкие морщинки в уголках глаз и на переносице, непослушные кудри. Усиленно хваталась за постепенно ускользающие ощущения его сильных рук, его запах, поцелуи, касания, тихие признания в любви и обещания сделать меня самой счастливой. «Ты сделал, любимый, – шептала едва слышно, закрывая глаза и расплываясь в улыбке. – Сделал, пусть и ненадолго. Я самая счастливая, потому что люблю тебя, потому что была твоей, потому что никогда не забуду. До самого конца». Мне хотелось, чтобы он услышал. Хотелось, чтобы забыл и не рвался спасать и рисковать собой. Вздрагивала от навязчивой мысли о том, что его возможно уже нет в живых. Перешёл дорогу не тому. Поставил на карту свою жизнь, чтобы быть со мной. Глупое сердце твердило, что он жив, что борется за меня, за нас… На третий день поняла, что не допущу, чтобы мой заказчик прикоснулся ко мне. Убью себя, но не дамся. Сама скажу, что больше не невинна. Пусть убивает. Уже не страшно. О возвращении хозяина особняка я узнала, пожалуй, одной из первых. Вечером третьего дня моего заточения я по привычке стояла у окна безмолвной статуей. Равнодушно наблюдая за суетой в саду, перевела взгляд на разъезжающиеся ворота и, проследив, как на территорию впустили два чёрных автомобиля, судорожно сглотнула. Из первой машины появился водитель и, открыв заднюю дверь, помог выйти взрослому мужчине. Высокий, подтянутый, в строгом костюме темно-серого цвета, в галстуке, начищенных ботинках и массивных часах. Он держался очень властно, строго, и с заметным превосходством смотрел на окружающих его людей. Возраст я определить не смогла, но седина на висках и в короткой бороде явно свидетельствовала о том, что ему далеко за пятьдесят. К нему тут же подошёл Ахмед и, слегка склонив голову, что-то сказал. Выслушав помощника, мужчина поднял голову и, безошибочно найдя окна моей комнаты, впился в меня напряжённым взглядом. От неожиданности замерла и, охнув, шарахнулась от окна. Понимая, что похоже скоро моя судьба решится, судорожно оглядела комнату и, не придумав ничего другого, нырнула за тяжёлую штору, прислонившись спиной к стене. Спустя несколько минут услышала приближающиеся по коридору шаги. Зажмурившись, упёрлась затылком в стену и сглотнула вязкий ком. Дыхание сбилось, а сердце начало колотиться, как сумасшедшее, до потемнения в глазах, до дрожи. Почти забытый страх вернулся, мешая продумать дальнейшие действия. Дверь распахнулась, а я затаилась, боясь выдать себя и надеясь хотя бы на небольшую отсрочку того, что вот-вот должно было произойти. Визитёр прошёл в комнату, ненадолго остановился, а потом безошибочно пошёл в мою сторону. Не выдержав, всхлипнула, а когда штору резко отдёрнули в сторону, зажала ладонью рот и тихо заскулила. Серо-голубые глаза впились в меня, изучая, ощупывая, сканируя. По щекам побежали слёзы, а я выставила руки вперёд, пытаясь хоть как-то отгородиться от неизбежности. Мужчина нахмурился и, шагнув вплотную, вскинул руку, а я зажмурилась, ожидая грубости или даже удара. Но подбородок попал в тиски прохладных пальцев, действующих почти нежно. Повернув моё лицо из стороны в сторону, мужчина тихо зарычал. Распахнула глаза, с удивлением наблюдая за сменяющимися на его лице эмоциями. Растерянность, недоумение, а потом и нескрываемая злость. – Кто это сделал? – поглаживая большим пальцем ссадину на моей щеке, хрипло спросил он, а я, вздрогнув, тихо заплакала. Нахмурившись, мужчина продолжил меня разглядывать. Коснулся волос, убирая прядь за ухо, обвёл пальцем скулу и, снова поймав подбородок, заставил поднять на него взгляд. Дёрнулась и, закусив губу, посмотрела с вызовом. – На-а-астия, – улыбнувшись, едва слышно протянул он, а я замерла. В холодных глазах отразилась нежность, боль и такая тоска, что я разом перестала плакать.