Глава 12

Мирослава стояла у покосившихся ворот, ошалело вслушиваясь в стихающий стук копыт. Шерстяной запах дорогого сукна, кислый пот и чесночный дух постепенно развеивались по ветру, и липкий страх, сковавший было грудь девицы, медленно отступал.

Переведя дыхание, она вдруг поймала себя на том, что пальцы намертво вцепились в жёсткий загривок Лютика. Мире казалось, что она явственно осязала через них собачью ярость. От этого у неё даже дыхание сбилось.

«Надо же, бессловесное создание, а как верно людей чувствует».

Нутро затопило щемящее тепло, и она ещё больше прониклась к приблудному псу. Кто бы мог подумать, что запечённая курица, выброшенная под ноги хищника, подарит ей такого искреннего друга и защитника.

Осторожно разжав пальцы, девица ласково потрепала пса между чутких ушей и тихо, одними губами, прошептала:

— Спасибо за то, что встаёшь на мою защиту.

— Мирка-а-а!

Страдальческий вопль дядьки Нечая переполошил курей, гуляющих по двору.

Гнусный родственник вывалился из дома, согнувшись пополам. За ним, мелко семеня, поспешала тётка Акулина. В отличие от мужа, который позеленевшим лицом напоминал болотную кикимору, тётушка выглядела здоровой и румяной, если закрыть глаза на синяки и клопиные укусы.

Ушлая Акулина, зная, что у Васьки-рыбака прикупила, к ботвинье даже не притронулась, а у пирога, на случай, если у племянницы руки не оттуда растут, лишь корочку сбоку погрызла. Теперь, охая, крутилась она вокруг муженька, обмахивая того холщовым полотенцем.

Мира, повесив на лицо лёгкую придурковатость, захлопала ресницами.

— Ты… ты чего туда набодяжила, змеёвка подколодная⁈ — икнув, прохрипел Нечай, утирая со лба крупный пот. — И Гордею Пантелеичу заплохело, и у меня нутро наружу просится!

— Опять обижаете, дяденька!

Девица прижала руки к груди и, скорбно изогнув брови, тяжело вздохнула.

— Что велели, то и приготовила. Рыбку тётушка знатную сторговала. И ботвинью я, как она учила сготовила.

Акулина насупилась, зыркнула на неё злобно, но промолчала.

— Чую, врёшь мне! — выдавил дядька и второй раз погрозил слабо сжатым кулаком.

Лютик мигом оказался перед ним и ощерился. Нечай шибко резво для помирающего шарахнулся назад, едва не сбив с ног жену.

— Эй! Убери своего людоеда! — взвизгнула Акулина.

— Вот заберёт тебя Гордей в свой терем, — тяжело дыша и прячась за тётку, прошипел родственник, — под замок посадит, и не сможешь ты больше над честными людьми издеваться! Сегодня… на глаза мне не попадайся, и шагу со двора ступить не смей!

Над его головой штук пять мух летало. Весело жужжа крыльями, по переменке они садились то на сизый нос, то на расчёсанные пятна на лице дядюшки.

— Вы небось медовухой прокисшей потравились, а на меня опять напраслину наводите…

Мира смахнула с глаз несуществующие слёзы и гордо ушла в самый дальний конец двора.

Усевшись на поваленное брёвнышко в тенёчке старой яблони, девица весело подмигнула Лютику и тут же посерьёзнела.

— Посмеяться-то мы посмеялись, а ну как Гордей после такого угощеньица отомстить захочет?

Она протянула руку и погладила внимательно слушающего её пса по морде. Птичье щебетание над головой обманчиво расслабляло и успокаивало.

— Я ведь всего-то хотела дурой косорукой прикинуться, чтоб он сам от своей затеи отказался. А ему, вишь, плевать. Кровь моя княжья нужна, чтоб перед добрым людом кичиться и ещё больше власти заиметь.

Лютик лизнул её в щёку, словно хотел сказать: «Не унывай! Я рядом».

— И заступиться за меня некому, — пожаловалась Мира, ковыряя носком обуви щепку на земле. — Думала, дед Мефодий отводом глаз для всех станет. Так ведь нет — какой-то прохвост вперёд него на капище припёрся.

Она мечтательно закинула голову, глядя на редкие облака, лениво плывущие по неб

— Эх, нет бы порядочный молодец попался… Перед очи старосты явился, мужем назвался и обратно пропал. Ну или помер бы, на худой конец, и вдовой меня оставил.

Пёс вдруг странно крякнул и что-то проворчал.

— Ладно, придумаем что-нибудь. — тихо прошептала и махнула она рукой.

Так в унылых мыслях и разговорах с собакой прошёл остаток дня. Кроме Лютика, слушать её всё равно было некому.

Вечерю готовить её не позвали. Дядька с тёткой к кухне племянницу решили близко не подпускать: а ну как ещё чего не так приготовит. Нечай до сих пор натужно стенал, как дух неупокоенный.

Ночью Мире сон привиделся. Будто идёт она по лесной поляне, а вокруг туман клубится. Хоть и день, а не видно ни черта. И навстречу ей из этой серости выступает мужчина. Огромный, широкоплечий. Сам в тяжёлом тёмном плаще, а ступает мягко, неслышно.

Сердце Миры глухо ухнуло.

«Это он».

Сразу поняла: это муж пропавший объявился. Только вот ни страха, ни тревоги почему-то не было — лишь странное, тёплое узнавание, и чем ближе он подходил, тем сильнее казалось ей, что она его знает

Мужчина откинул капюшон, но черты лица по-прежнему ускользали от взгляда, смазывались, словно отражение в бегущей воде. Ей бы закричать иль бежать подальше, но вдруг изнутри откуда-то осознание пришло — не обидит. Мощью от него звериной повеяло, глаза зелёные ярко сверкнули, и как-то спокойно ей рядом с ним сделалось. Будто укрытая от всех ветров-невзгод.

— Что тебе надо от меня? — спросила она, скорее из любопытства, пытаясь рассмотреть его лицо.

— Я твой муж, Мира, — отозвался незнакомец низким, бархатным голосом, от которого по коже побежали мурашки. — Рядом с тобой быть хочу.

— Что ж ты тогда после обряда исчез да ещё расплатой какой-то грозился? — сердито буркнула девица.

Вместо ответа мужчина шагнул вплотную. Огромные, горячие ладони легли на её талию, притягивая к каменной груди. Мира охнула, когда его твёрдые губы накрыли её собственные. Требовательно так, словно своё брал, но притом не грубо — ласково.

Ноги под Мирославой подкосились, дыхание сбилось, а по телу тепло разлилось. Размякла девица, растаяла, как лёд под весенним солнцем, напрочь позабыв обо всех вопросах и упрёках. Шею мощную руками обвила и на муже повисла. Тот останавливаться и не думал, всё крепче к себе прижимал, в омут нежности своей затаскивал.

Непотребство сплошное! Приличной девице с каплей княжьей крови должно было прямо там, посередь сна, под землю со стыда провалиться.

Только оставаться в этих медвежьих объятьях, как-то приятней было.

…Проснулась Мира резко, а сон будто и не кончился вовсе. В горнице пахло ночной прохладой, травяной пылью и… лесной грозой. Руки её перебирали чьи-то густые волосы, а губы… губы целовали чужой рот со вкусом мёда и дикой мяты!

«Слава богам, рубаха на месте», — сверкнула в голове первая трезвая мысль. И Мира почувствовала, что ночной гость тоже одет.

С силой упёрлась девица ладонями в широкую грудь мужчины, яростно отталкивая его от себя. Щеки жаром обдало. Рот уже было открыла, чтобы заорать изо всех сил, но крик в горле застрял. Она замерла, тяжело и часто дыша.

Луна, щедро залив горницу мертвенно-серебристым светом, высветила силуэт незнакомца.

Волевая, упрямая челюсть, покрытая жёсткой тёмной щетиной, суровые, плотно сжатые губы… и глаза, горящие в ночи яркой зеленью.