Глава 11

— Вот Гордей Пантелеич! Племянница моя, Мирослава.

С поклоном дядька ткнул в сторону Миры, которая не могла с места двинуться. Хоть и знала, что замуж за этого толстяка она уже не выйдет, но от одной мысли, что такое могло приключиться, её начинало тошнить.

У ног неслышно возник Лютик. Его верхняя губа медленно поползла вверх, обнажая клыки, способные перекусить оглоблю. В груди животного зародился рокот, похожий на отдалённый гром.

— У-у, тварь! — Гордей попятился, едва не наступив на ногу Нечаю. — Это что ещё за чудище? На волчару больно похоже.

— Так это Мирушка собачку бесхозную подобрала, — заюлил дядька перед гостем, оборачиваясь на племянницу и вращая глазами. — Добрая она у нас шибко!

Мира отмерла и положила руку на жёсткий загривок. Под пальцами вибрировала ярость, но стоило ей легонько сжать шерсть, как пёс затих. Она склонилась к большому уху и быстро зашептала:

— Всё хорошо, Лютик. Ты же сам знаешь, что не сможет он мне теперь ничего сделать.

Пес глаза в «жениха» вперил, отчего тот ещё шаг назад сделал, но хозяйку послушался и отошёл.

— Ну! Веди гостя в дом, — еле слышно зашипел Нечай.

Гордей еле-еле впёрся в сени, неодобрительно оглядывая дверные проёмы. Пол под его весом жалобно скрипел, а воздух мгновенно запах мокрой шерстью и кислым потом. У Миры тут же засвербело в носу.

Акулина на кухне уже вовсю расстилала белую скатерть, выставляла на стол ледяной квас, маринованные грибочки и медовуху.

— Проходи, гость дорогой, присаживайся! Мы тебя так ждали, готовились!

Тётка угодливо заглядывала в глаза богатею, напоминая приблудную кошку у миски со сметаной.

Нечай тоже не отставал, подвигая гостю самую крепкую лавку, но и она под такой тушей прогнулась.

Тем временем Мира скромно расставляла плошки. Деревянные ложки легли на стол с мерным стуком. Она чувствовала на себе пристальный, оценивающий взгляд «жениха». Он осматривал её, будто приценивался к кобыле на ярмарке.

— И домовитая она у нас, и рукодельница! — заливалась соловьём Акулина, указывая на мужнину племянницу. — Всё могёт, всё умеет!

Гордей хмыкнул, задержав взгляд на девичьем сарафане. Белые нитки шва вызывающе топорщились на красной ткани, словно насмешка. Тётка, перехватив его взгляд, вспыхнула, но тут же прижала руки к груди и горестно вздохнула:

— Ох, Гордей Пантелеевич, не взыщите! Бедно живём, сиротку тянем из последних сил.

С размаху бухнулась на лавку.

— Надеть девке нечего, в обносках ходит, кровиночка… Вот выйдет за тебя, ты уж её, как куколку, наряжать станешь…

Мира чуть не поперхнулась воздухом.

«Лучше уж в рваньё ходить!»

— Не сумлевайся, Акулина, — усмехнулся Гордей, глядя в пятнистое с синяками лицо тётки. — Не хуже княжны одену!

В его мутных глазах, обращённых теперь к Мире, промелькнула животная похоть, отчего её передёрнуло.

— Откушать не желаете? — выпалила она, выставляя на стол горшок с ботвиньей и снимая крышку.

По кухне тут же разлетелся густой, сбивающий с ног чесночно-луковый дух. Мирослава взяла черпак и щедро разлила бурду по плошкам, плеснув и себе чуток для виду.

Акулина, незаметно от мужиков, отодвинула от себя тарелку. Нечай подозрительно принюхался, нахмурив брови.

Пахло и вправду по-особенному.

— Откушать — это можно! Это всегда пожалуйста!

Гордей с готовностью схватил ложку, зачерпнул от души и, не заметив большущий кусок рыбины с плавником, отправил угощение в рот. Почти не жуя проглотил, продолжая сально смотреть на девицу.

Дядька, видя, что гость доволен, поспешно последовал его примеру и отведал ботвиньи.

Тишина в избе стала звенящей. Мира, для отвода глаз, зачерпнула из своей плошки, но делать вид, что ест, не пришлось.

Лицо Гордея медленно из розового стало малиновым. Маленькие глазки наполнились слезами, а голос сделался сиплым, будто он напился студёной воды из колодца.

— Ядрёная… — прохрипел, вытирая слезу кулаком. — Ох, ядрёная у тебя похлёбка, девка. Я… пожалуй, я накушался.

Он выразительно посмотрел на неё, и в этом взгляде блеснуло понимание. Мире вмиг стало зябко.

В это же время она услышала, как что-то с чавканьем плюхнулось на пол. Нечай, ещё не успевший проглотить пищу, выплюнул её, незаметно для гостя. Раздувая щёки, как полевой хомяк, дядька, кашляя и утирая рот рукавом, показал Мире из-под стола кулак. Родственник явно грозился ей наказанием.

Девица лишь невинно пожала плечами. Внутри всё дрожало не то от страха, не то от веселья.

— Вкусно, дядюшка?

Не сдержалась она, посмотрев на него самым честным взглядом.

Пирог, выставленный на стол, так и манил золотистым боком и ароматом лесной земляницы, сочащейся сквозь надрезы… Родственники и гость смотрели на него с опаской, но на запах соблазнились.

— Ну, пирог-то — дело другое, — выдохнул Гордей, хватая кусок.

Нечай разлил медовуху по чаркам, и мужики завели разговор о свадьбе, о землях, о приданом. Но чем дольше длилась беседа, тем беспокойней становился голос «жениха».

Он ёрзал на лавке, и его лицо, только недавно принявшее нормальный цвет, стало бледно-зелёным.

— Что с тобой, Гордей Пантелеевич? — засуетилась Акулина. — Никак заплохело тебе?

— Пожалуй…

Толстяк прижал руку к животу и прислушался.

— Засиделся я у вас. Дела… Срочные…

Он торопливо соскочил с лавки и, не прощаясь, ломанулся к выходу. Нечай, сам бледный, то и дело икая, велел:

— Мирка, проводи жениха до ворот! Живо!

Девица вышла вслед за гостем, рядом тут же оказался Лютик.

Солнце безжалостно припекало голову, птички щебетали в густых кронах яблонь, где-то вдали мычала корова.

Пёс шёл по левую руку от Мирославы, не сводя глаз с Гордея. Он ступал бесшумно, словно тень, под шкурой перекатывались мощные напряжённые мышцы. В каждом его движении читалась готовность в любой миг прыгнуть на врага.

Богатей остановился у самых ворот. Тяжело дыша и согнувшись, обернулся. Пот градом катился по его вискам, но жирные губы искривились в недоброй усмешке.

— Ты, видать, думаешь, я твою задумку не раскусил?

Лютик угрожающе зарычал, припадая к земле так, будто вся его звериная суть рвалась вперёд и только невидимая удавка держала на месте.

— Когда я тебя в свой дом заберу… — просипел богатей, указывая дрожащим пальцем на пса. — Шавку эту держать не позволю. Собака должна хозяина слушаться.

Руки Миры похолодели. Солнце скрылось за тёмную тучу, сделав вмиг мир вокруг мрачным.

— Плевать мне на то, умеешь ты готовить али нет и во что ты одета. — Гордей усмехнулся, хотя его лицо исказила мучительная гримаса. — Я достаточно богат, чтоб стряпала кухарка. Мне одно надобно — с княжьей семьёй породниться. Родство, конечно, дальнее, да мне и такого хватит.

Он резко выдохнул, утерев потный лоб рукавом.

— А твоё противие, гнушенье твоё…

Улыбнулся Гордей зловеще и продолжил лживо-ласковым голосом:

— Ты от этого мне ещё больше нравишься. Тем приятнее будет тебя переломить. Глядеть, как такая гордячка по моей воле гнуться начнёт, — одно удовольствие.

Он хотел сказать что-то ещё, но очередное бурление в животе заставило его буквально подпрыгнуть. Толстяк охнул, схватился за больное и, согнувшись пополам, вылетел за ворота.

Мира стояла, глядя ему вслед. В душе разливался холод, а запястье, напротив, нестерпимо жгло, будто под кожей вспыхнула чужая ярость.

Больше ей смешно не было. В словах Гордея звучала угроза. Притязания его она лишь на время отсрочила.

«Где ж ты, муж мой незнакомый, что весь замысел мне спутал?»