Глава 4

— Ну и мужики пошли! Ярилась Мира в темноте, шагая по лесу и то и дело сбиваясь с невидимой тропинки. Это замуж она летела лёгкой пташкою, потому как свободу близкую чуяла, а обратный путь казался пыткою. Свобода та махнула перед носом девицы светлым крылышком и, повернувшись жирной гузкой, испарилась. А вокруг благоухали можжевельник с шиповником, пахли волей вольною, словно в насмешку ей. — Один пьяным напился да не пойми где валяется. Другой женился и в кусты сразу же, — бормотала Мирослава, нарочно себя раззадоривая, чтоб не думать, откуда тот жених выскочил и чего ему от неё надобно. Каждая ветка норовила за косу ухватить иль остатки красного сарафана испоганить. Корни под ноги лезли, словно нарочно, желая, чтоб новоиспечённая молодица себе нос расквасила. Луне, что из-за туч выкатилась, заливая лес мертвенным светом, Мира кулаком пригрозила. — А ты чего вылупилась? — шикнула. — Раньше надо было светить, когда я в потьмах на капище мужиков перепутала да не за того вышла! Несмотря на всю браваду, на грудь словно жаба прыгнула — холодная и склизкая, и давай давить, так что и не вздохнуть толком было. Муж теперь у неё имелся. От этого слова у Миры зубы сводило. Незнакомец с глазами цвета крепкого мха совсем не походил на того, кто позволит собой помыкать. От него такой мощью веяло, что волосы на затылке до сих пор дыбом стояли. Разгоняя мысли мрачные, до дома добралась уже ближе к рассвету. Кряхтя и поминая недобрым словом съеденные за вечерей пироги, она взобралась в окно своей горницы, запуталась в рваном подоле и чуть на пол не рухнула. Скинула одёжу, легла в кровать и, поворочавшись с боку на бок, затихла. Сон навалился душный, путаный. Снилось ей, будто по лесу она днём идёт, а из-под каждого куста лисы лезут. Зубами щёлкают — норовят пальцы оттяпать А на опушке леса дед Мефодий с хромым волхвом, тем самым, который за три серебряных монеты на обряд не явился, хоровод вокруг берёзы водят. Волхв при этом так лихо посохом своим кривым пристукивал, что искры от земли летели. «Никак на мои денежки гуляют», — подумалось. И такая Миру злость взяла! Со всех сторон её подвели, предали и отплясывают, мухоморы сушёные. Придумывай теперь, как выкручиваться. Эй, — крикнула хромоногому, — уговор-то ты не выполнил! Возвращай взад мои серебряные!' Только она руку требовательно протянула, как Мефодиев приятель вдруг палку свою бросил, на неё кинулся и завопил противным тёткиным голосом: — Мирка! Ты чего до сих пор харю давишь? Окочурилась, чёль? Девица попыталась оттолкнуть ополоумевшего старика, но тот вцепился ей в плечи и начал трясти так, что зубы застучали. Мира открыла глаза — и, спросонья увидев перед носом круглую опухшую рожу в красных пятнах, заорала. Сердце в груди на миг остановилось, да потом понеслось вприпрыжку. Резко поднялась и врезалась лбом прямо тётке в переносицу. Тётка Акулина отшатнулась, хватаясь за нос, и заголосила: — Убила! Ой, убила, поскудница! На благодетельницу свою руку посмела поднять! Мира, тяжело дыша и потирая собственный лоб, ошалело слезла с кровати и полезла в сундук за целым сарафаном и рубахой. — Это вы, тётушка, сами виноваты! К спящему человеку подкрадываетесь и лицом страшным пугаете. Девица рубаху натянула и обернулась к родственнице. Та одной рукой нос держала, другой клоповьи укусы на щеках расчёсывала и наливалась от слов мужней племянницы свекольным багрянцем. — Сами вы в меня воткнулись, вон… Постучала себе по лбу. — Шишка небось будет. Красоту мою девичью попортили, кто меня теперь замуж возьмёт? С перепугу вечно молола Мирослава что ни попадя. Да и лучше так — теперь тётка не станет вопросы неудобные задавать. — А ну пошла отседова, змеёвка! Затоптала Акулина ногами. — Чтоб глаза мои тебя до темна в доме не видели! К скотине ступай, да там язык свой раздвоенный чеши! Мире только этого и было нужно. Подхватила она обувку и бочком-бочком мимо покалеченной тётушки выскользнула из горницы. Раньше-то в их хозяйстве жизнь кипела. Хоть и не из самого родовитого ответвления её семья была, а всё ж капля княжьей крови в жилах текла, порядком временем разбавленная. По дядьке, правда, и не скажешь, что семиюродный племянник самого самодержца — шибко на пройдоху смахивал. Вот батюшка другой был — благородный. Были при живых родителях у них и кухарка, и другие помощницы. Были и мужики крепкие — конюхи да охотники. А как дядька Нечай заправлять всем стал, хозяйство в упадок пришло. Работникам платить стало нечем — разбежались кто куда. Осталась одна свинарка — баба молчаливая и крепкая. Ей, видать, податься было некуда. Скотины-то осталось — корова одна, три свиньи да кур дюжина, а в конюшне кляча старая, что ушлый родственник продать не смог. В курятнике Мира засела, принялась яростно выгребать солому и соображала, как быть теперь. Мысли роились рассерженными осами. Задумывала она после обряда к старосте пойти, брачный узор показать да Мефодия: вот, мол, мужик мой, поспособствуйте дядьку с женой восвояси спровадить. А теперь что, кого предъявлять? Тень лесную? Поди узнай, где теперь тот мужик, от одного взгляда которого поджилки трясутся. Из хорошего только то, что Гордею-пузатому шиш теперь, а не Мирослава. Она невольно коснулась запястья, где под рукавом рубахи прятался серебристый узор, и внутри всё сжалось. Вспомнились мощные плечи чужака, смешок его недобрый да глаза хищные. Хоть и страшно было до икоты, а всё же любопытно. Кто таков? Постелив курам свежей соломы, девица решила обождать несколько дней — вдруг таинственный муж объявится. Прикидывала, сможет ли свободу свою у него выкупить. Не имелось у ней великих богатств, но кое-что было припрятано. Нужно ещё серебро с волхва выбить. «Навещу-ка я для начала своего жениха несбывшегося». Отряхнув руки, Мира воровато приблизилась к дому. Пока тётка в ледник лазила, чтоб холодное к лицу приложить, она изловчилась и стащила из печи печёную курицу. Не голодать же вправду из-за Акулининого поскудного характера. Завернула в холстину и припустила к лесу. — Дед Мефодий, ну выходи, покажи мне свои глаза бесстыжие! — гаркнула Мира у халупы. Но вокруг тишина стояла, и внутри старого выпивохи не было. «Небось, освежиться на речку поплёлся», — подумала девица и свернула на тропку, ведущую к воде. Лес дышал полуденным зноем, птички на деревьях надрывались, в траве мыши шуршали. Красота, вот только в воздухе словно тревога разлилась. Мира шла быстро, прижимая свёрток с курицей к груди.И вдруг из-за корней упавшего дерева на тропинку медленно выступил огромный серый волк. Замер зверь, преграждая путь, и уставился на неё пронзительными зелёными глазами. Девица икнула, ноги мигом в землю вросли. «Это тебе не лисичка…» Вяло проплыло в голове. Этот не за палец тяпнет — все косточки обглодает. — Хороший волчок! — прошептала она дрожащим голосом. — Ступай себе с миром к чертям собачьим, а меня не трогай. Невкусная я… Со всей силы швырнула в волка тяжёлым свёртком с запечённой курицей. Не придумала ничего лучше.