Глава 7

Мирослава смотрела на тётку ясными, как весеннее небо, глазами, стараясь придать лицу правдоподобную кротость.

— Какая кура, тётушка?

Она вздёрнула брови, искренне удивляясь.

— Не видала! Я ж в курятнике чистила, а потом в лес гулять пошла. Вы же сами мне велели вам до вечера не попадаться. А ведь день ещё.

Акулина нахмурилась. Под её крохотными глазками уже налились сочные багровые синяки. Переносица припухла, отчего лицо, и так покрытое красными укусами, выглядело не столь грозно, сколь нелепо. Несло от неё какой-то навозной мазью, которая, судя по всему, совершенно не помогала.

— А куда ж она из печи подевалась? Может, улетела, а?

Не сбавляя оборотов и яростно почёсываясь, выплюнула тётка.

— Так, может, вы запамятовали да вовсе не её пекли?

Вкрадчиво предположила Мира.

— Или хозяин проказничает. Вы ж ему, тётушка, давеча молока зажали, да и последний пирожок с яблоками сами съели. Вот он и осерчал.

Девица мысленно попросила прощения у домового за напраслину, на него возведённую, но, кажись, Акулина поверила и подозрения бросила.

Бросив сердитый взгляд на мужнину племянницу, оглядела двор, буркнула под нос: «Дармоеды», — и направилась в дом, заявив, что дядя вот-вот придёт трапезничать.

Помяни чёрта — и он тут как тут.

Дядька появился в воротах с важным видом, брюхо вперёд выпятив, будто сам князь. И хоть выглядел он не краше супружницы: вся харя и шея в пунцовых расчёсах, — старался уровнять сие напускной суровостью.

— Здравствуйте, дядюшка Нечай!

Мира для порядка поклонилась и тут же руками всплеснула. Вот уж кому родительское почтение выказывать совсем не хотелось.

— Эк вам, родненький, рожу-то вывернуло! Вы б заканчивали по соседям медовуху прокисшую пробовать.

Дядька из красного сделался сизым, словно перезрелая слива, и норовил вот-вот лопнуть. Но девица остановиться уже не могла и дальше молола. Чего он ей теперь сделает?

— Дед Мефодий вон тоже краснеет, как бражки своей налижется. А потом и вовсе помереть грозится. Вы хоть к праотцам не торопитесь?

— Разговорилась больно!

Скрипнул зубами Нечай так громко, что Мирославу передёрнуло.

Обогнул её да прошёл в терем, шаг печатая так, что ступенька на крыльце гнилая под ним треснула.

«Эх, довели хозяйство до убожества», — про себя вздохнула Мира и за ним последовала.

За одним столом сидели супружники, друг на друга как два рака варёных похожие. Увидал Нечай разукрашенную жену, мрачно перевёл взгляд на племянницу.

— Твоя работа?

— Помилуйте!

Привычно отбрехалась та и платок на плечах поправила, всем видом своим показывая, что на такое кощунство не способна.

— Чует моё сердце, что всё это твоих рук дело. Ничего…

Дядька ударил кулаком по столу так, что ложки деревянные подпрыгнули.

— Скоро замуж тебя выдадим, и заживём наконец припеваючи.

Отломил ножку от курицы.

— Не порол тебя Севка, на горох не ставил, вот и выросла без почтения к старшим.

— Да как можно-то? Обижаете вы меня, дяденька!

Натурально пригорюнилась Мира, даже слезу выдавить постаралась, но не вышло.

— Вы ж мне на целом свете самый близкий человек остались. Неужто я вам вред могу принести?

На миг даже самой захотелось поверить собственным словам.

Печальное лицо девицы совсем не вязалось с огнём, что внутри бушевал, требовал выхода. След узорчатый руку холодом жёг, так и просился показаться родственнику.

«Это мы ещё посмотрим, как вы заживёте, когда тайна моя раскроется».

Опустила глаза в плошку с кашей Мира, пряча злорадную улыбку.

После трапезы Акулина завалилась почивать, а Нечай снова ушёл делишки свои тёмные проворачивать. Девица собрала остатки еды и на двор шмыгнула, за сарай.

Лютик уже ждал в зарослях лопухов, тревожно ушами дёргая. Угощению он обрадовался и всё смёл, как и не было. Мира села рядом, обняв колени, и время от времени трепала пса по холке.

Сама не заметила, как новому другу всё что на душе вывалила.

— Нет житья от них совсем, Лютик… Дом родительский весь разграбили, по миру наследство моё пустили, а меня саму дармоедкой кликают.

Положила девица подбородок на колени и продолжила.

— Замуж вон надумали выдать за Гордея, лиса старого. Тот-то добреньким притворяется, да всю округу уже обобрал да в долги вогнал.

Пёс слушал внимательно, с лапы на лапу переминался, словно понимал и речь её человеческую, и беды горькие.

— Только знаешь что?

Она улыбнулась Лютику.

— Хвост ему от налима стухшего!

Задрала рукав и на вязь серебристую залюбовалась.

«Замуж вышла я в обход родственного благословения, да одна беда — за кого, не ведаю…»

Лютик вдруг к ней поближе пристроился, брачный узор обнюхал, а потом лизнул и рыкнул радостно.

— Что, думаешь, не всё так плохо?

Пёс вокруг себя крутанулся и хвостом вильнул. На задницу уселся и на неё уставился.

Так ей вдруг спокойно и легко рядом с ним сделалось, что поверила — теперь любую беду одолеет.

— Эх, хороший ты зверь, Лютик! Оставайся у меня, — прошептала она, вытаскивая из жёсткой шерсти репейник. — Будешь двор охранять от лихих людей. Хотя из лихих у нас разве только Гордей. Он страшнее любого разбойника.

Так они и просидели до тех пор, пока солнце к горизонту не склонилось. Пёс вдруг забеспокоился, а из дома Акулина позвала её стряпать к вечере.

— Ты устраивайся поудобнее, — сказала Мира Лютику, вставая.

Смахнула с сарафана травинки.

— Ночью можешь в сарайке поспать.

Наклонилась и в мокрый нос нового друга чмокнула.

После вечерней трапезы собрала она снова еду и на двор вынесла. Только не нашла его там, где оставила, и решила, что он пошёл лапы размять.

В горнице было душно. Мира лежала на перине, глядя в потолок. Странный день, хотя и ночь предыдущую обычной не назовёшь. Зато теперь у неё защитник есть, у него вон какие зубы огромные.

Почудилось ей, что во дворе кто-то бродит. Осторожные шаги, но уверенные… Вылезла она в окно — темень, хоть глаз выколи, и тишина.

«Показалось, — успокоила себя, задёргивая занавеску. — Лютик там, чужого не пропустит».

Никак душевные волнения на здоровом сне девицы не сказались — быстро заснула.

Снилось ей ночное капище и фигуры тёмные в длинных одеждах. Вместо свечки у алтаря костёр пылал, волхв высокий в небеса свои слова бубнил, а она тянула руку жениху в плаще. И как только пальцы их соединились, от прикосновения вдруг в разные стороны искры посыпались. Тут погас костёр, и волхв исчез.

— Кто ты? — крикнула Мирослава, так и не разглядев лицо.

Муж спиной повернулся и пошёл прочь, только в этот раз скрыться в тенях не успел. В руках у Миры невесть откуда очутился кривой посох хромого волхва.

— Врёшь! Не уйдёшь! — со злым задором пропела она и со всей мочи приложила беглеца по хребтине.

Муженёк взвыл — как-то странно, по-волчьи, но лика своего не выдал. Луна — поганка бледная — снова за тучу спряталась. От того воя звериного Мира замерла и покрылась ледяными мурашками. Обернулся муж да к ней шагнул. Зелёным огнём полыхнули глаза в темноте.

Зажмурилась она в ожидании удара или гневной ругани, но вместо этого почувствовала прикосновение. Огромная, горячая ладонь осторожно, почти невесомо, погладила её по щеке. Так легко, словно боясь боль причинить.

Мира оторопела. Сердце в груди удар пропустило, а потом пустилось вскачь. От горячего прикосновения по коже будто жар разлился. И в этот момент что-то громко брякнуло.

Подскочила она на кровати, тяжело дыша. В комнате было серо от предрассветных сумерек. Глянула на окно и похолодела: занавеска, которую она точно задёргивала перед сном, была откинута и колыхалась, как от сквозняка. Только ни снаружи, ни внутри дома воздух не шелохнулся.