Глава 6

Лютобор, забившись под малиновый куст после того, как ночное марево развеялось, только сейчас в полной мере осознал, какую кашу заварил. Свадебный узор на запястье, который в человеческом обличье жёг кожу холодом, теперь, под густой серой шерстью, стягивал лапу невидимой петлёй.

«И на кой леший я это сделал?» — угрюмо думал он, вылизывая свалявшуюся шерсть.

Ослеплённый ненавистью к Гордею и Всеволоду, злорадствовал, что сумел подобраться к ним так близко да девчонку перехватить. Всю ночь до рассвета шатался по лесу, как дурак на именинах, руки потирал — задумка удалась, обряд свершился так, как он и задумывал.

Обхитрил, жениха подменил, женился! А что дальше? Как это всё поможет вернуть земли, занятые лихоимцем, и сорвать мешочек с проклятием с его жирной шеи? На эти вопросы ответа не было.

Он теперь женат на дочери врага.

К тому же девица оказалась странной. Лютобор помнил, как в ту ночь на капище, ещё издали, почуял её волнение, густо замешанное на… радости? И ладно бы — к суженому, любимому — спешила, так нет же — счастьем светилась, что меняет одного старого хрыча на другого, нищего и вечно пьяного!

А уж когда обман вскрылся… Оборотень ждал, что девица — нежная и тонкая — непременно чувств лишится или причитать от горя начнёт, а она? Она принялась орать на него так, что у Лютобора в ушах зазвенело. И угрожала! Ему! Зверю, от одного рыка которого вся живность лесная в землю зарывается.

А как накинулась: «Что тебе от меня надобно?» — так и вовсе почву из-под ног выбила. Пришлось туманную чепуху заплести, лишь бы не признаваться, что он и сам не знает.

Рассвет застал его в облике зверя. Сон пришёл чуткий и короткий, а проснулся Лютобор от запаха, который и мёртвого поднять мог бы.

Пахло зажаренной в печи курочкой. Как давно он её не пробовал.

Мммм… Ещё один запах с куриным смешивался — девичий. Знакомый очень, яблочный'.

Лапы сами его с земли подняли и на тропинку вынесли. Ну так и есть — Мирослава шагала по лесу. Ей бы завизжать, как любой нормальной девице, да в бега удариться от зверя страшного, а она просто… бросила ему птичку и дальше стояла, ресницами хлопала.

«Боги милосердные, как же это вкусно», — думал Лютобор, вгрызаясь в куриную мякоть.

Сырая зайчатина за два года скитаний уже обрыдла. После неё вечно мех в зубах застревал. Так и ходил потом по полночи, шерсть сплёвывал.

Эх, хороша была курочка, да мала, вот бы ещё одну такую же. Съел, облизнулся и стоял — ждал, может, ещё чего у неё с собой имеется.

Яблоком угостить хотела, да спасибо, отказался. В прошлый раз уже так накушался — до сих пор шишка на башке красуется. Убрался с глаз её по-добру по-здорову да потихоньку по кустам сзади пошёл. Сам не знал зачем. Тянуло.

Терпеливо ждал Лютобор, пока она с пьянчужкой у речки побеседует да назад воротится. За деревьями, кустами неслышно пробирался, а Мирослава за каким-то рожном в лес с натоптанной тропинки свернула да в самую чащу попёрлась.

И впервые за последнее время интерес у него проснулся к чему-то кроме проклятья своего да жизни вражьей.

«Что же эта егоза ещё задумала?»

А девица вдруг как заорёт, что он сам чуть под куст не уселся. Чутьё Лютобора никакой опасности не чуяло. Только лиса у норы своей затявкала. Мирослава же в берёзу мёртвой хваткой вцепилась и не замолкает никак.

Эх, такая боевая, а шавки мелкой испугалась!

Усмехнулся Лютобор и на выручку отправился. Угораздило же девку возле лисьего дома очутиться, где рыжая плутовка щенков малых кормила. Рявкнул волк на лесную мамку — для порядку да девицу оттуда за сарафан вывел. Так бы и голосила дальше. А та, вместо того чтобы бежать без оглядки, по голове его погладила, собачкой обозвала и домой к себе пригласила.

Вот так удача!

Не могли оборотни без спросу в чужие жилища входить, а тут сама позвала.

Прямо в логово врага.

Ко всему был готов Лютобор: к тому, что его палками погонят иль камнями, только не к ещё одному воплю. На сей раз противный бабий голос сокрушался об утрате жареной курочки. И, кажется, он знал, куда птичка подевалась.

Странно одно, что мать дочери еды пожалела. Впрочем, чего ждать, если глава семейства — тать поганый и злыдень.

— Лютик, схоронись пока хорошенько в лопухах!

Мирослава заглянула за сарай.

— Там тётка лютует, дрын ей в бок! Небось ещё и дядьке наябедничает. Я разберусь.

От девицы по-прежнему пахло яблоками и чем-то сладким, манящим, что так и хотелось подле неё лежать и принюхиваться. Хоть и хмурилась она, да страха от неё он совсем не чуял. Погладила его между ушей, и будто о чём-то своём думая, исчезла.

— Что случилось, тётушка?

Донёсся до него медовый голос.

Лютобор, хоть и не понял, кто тут кому ябедничает и при чём тут тётки с дядьками, послушно пополз в заросли. Лопухи пахли пылью и жарой, а из свинарника несло таким смрадом, что волчий нос свербел изнутри и хотелось чихнуть.

Он лежал, прижав уши, и слушал, как девица его заливается соловьём, мастерски отводя от себя подозрения в краже птицы.

«Ишь, проныра, — невольно восхитился он. — как ловко брешет».

Тут ветер дунул и другой запах принёс, а потом его увидел.

Мужчина вошёл в ворота и по-хозяйски медленно, щурясь на солнце, прошёл к крыльцу.

Гордеев прихвостень — Всеволод.

Его дух он бы ни с кем другим не перепутал. У Лютобора шерсть на загривке встала дыбом, а из горла едва не вырвался глухой, утробный рык. Челюсти свело судорогой — так сильно захотелось прыгнуть и перегрызть ему глотку прямо сейчас, на глазах у всех.

Одно удерживало — охотники. Если волк сейчас обнаружит себя, Гордей спустит всех псов и загонщиков округи. В этот раз удача может и отвернуться.

Зверь сжался в комок, готовясь к прыжку, если враг подойдёт. Но тут до его ушей долетел голос Мирославы. Она что-то спросила, обращаясь к мужчине.

— Дядюшка Нечай… — донеслось до него отчетливо.

Лютобор замер.

Дядюшка Нечай? А Всеволод где?