Глава 9

Мирослава подскочила на перине так, будто ей под бок сунули раскалённый ухват. Снаружи, прямо под окном горницы, верещала Акулина. Где-то у леса заливался жаворонок, начиная свой обычный день. Визг тётки, острый и надсадный, как несмазанное колесо телеги, врезался в уши. — Волк! Волк! Откуда ты тут взялся, тать серый⁈ Нечай! Глашка! Сюда! Мира кубарем скатилась с кровати, запутавшись в длинном подоле рубахи. Сердце колотилось о рёбра, норовя вырваться наружу. «Лютик!» В одно мгновение она оказалась у окна и, рванув занавеску, обомлела. Внизу, прижавшись к потемневшим брёвнам дома, скалился пёс. Шерсть от загривка до хвоста стояла дыбом, а из пасти вырывалось яростное рычание.На Миру пахнуло влажным деревом и сырой травой. Перед ним, воинственно выставив старые вилы, стояла Акулина. Под глазами красовались фиолетовые синяки, а изрытое красными укусами лицо делало её похожей на тифозницу — А ну пошёл! — голосила она, норовя ткнуть острыми зубьями в морду собаки. От свинарника, таща тяжёлую лопату, на подмогу спешила Глафира, сотрясая землю грузными шагами. А из сеней, на ходу подвязывая портки, вывалился дядька Нечай. — Берегись, Акулина! Дядька хватался за первое попавшееся полено. — Крупный, поскуда! — Не трогайте! — закричала Мира, высунувшись по пояс из окна. — Не смейте! Это моя собачка! Я её вчера привела. — Какая собачка, дура⁈ — взвизгнула тётка, не сводя глаз с Лютика. — Глянь, у него же харя в три обхвата и клыки с мой палец! Она вилами едва не проткнула пса. — На кой ты его припёрла, смерти нашей захотела? — Он смирный! — не сдавалась девица. — А чего ж он на меня кидаться стал? — Я вам давеча говорила, тётушка: не подкрадывайтесь к спящим, ещё и с вилами! На старой яблоне у колодца беспечно трещали птицы. Мира поняла: если сейчас не вмешается, Лютика пустят на воротник. Не раздумывая, она перемахнула через подоконник. Рубаха взметнулась белым облаком. Босые пятки обожгла утренняя роса, и девица, едва не пропахав носом траву, приземлилась чуть не на башку собаке. — Назад! Раскинула руки, заслоняя собой нового друга. — Не дури, девка! Отойди! — зло прошипел Нечай, замахиваясь поленом. — Он от тебя даже косточек не оставит! А к нам сегодня Гордей пожалует. За дохлую невесту он мне долги не простит. Ой! Я хотел сказать — расстроится он очень. — Я хотел сказать — расстроится он очень. — Он учёный! Не желала уступать Мира, чувствуя позади тяжёлое дыхание животного. — Лютик, хороший мой… Дай лапу! Она обернулась, заглянула в умные глаза и под дружный «ох» родственников бесстрашно почесала его за ухом.На серой морде промелькнуло почти человеческое изумление. А может, Мире только показалось. Пёс замер, но потом поднял огромную, тяжёлую лапу и медленно положил её в маленькую ладонь хозяйки. От серой шерсти тянуло лесом, влажной землёй и прелой листвой. Глафира опустила лопату, тётка воткнула вилы в землю, а Нечай вытер вспотевшую лысину краем рубахи. — Гляди-ка… И правда учёный. Он сплюнул в траву. — Смесок волчий, поди. Ну, гляди, Мирка, если он мне хоть одну курицу придушит… — Я эту зверюгу кормить не стану! Ещё руку оттяпает. Пускай на вольных хлебах питается. Тётка, ворча и почёсывая распухший нос, поплелась в дом. Глафира молча вернулась к свиньям, лишь на миг задержав взгляд, в котором промелькнуло уважение, на Мирославе. Девица выдохнула, стараясь унять дрожь в ногах. — Ну что, Лютик! Больше не нужно прятаться… Пёс ткнулся мокрым носом ей в руку, коротко фыркнул и, развернувшись, ушёл за сарай. Спустя некоторое время полностью одетая Мира с наспех заплетённой косой спустилась на кухню. Из печи тянуло ржаным хлебом и дымом, а в раскрытое окно лениво лезло тёплое утро. Дядька оглядел её тяжёлым взглядом, отхлёбывая квас из кружки. — Значит так! С грохотом брякнул питьё на стол. — Сегодня днём Гордей пожалует на смотрины. Тебе, Мирослава, должно состряпать такой обед, чтоб у него слюнки по бороде текли. Отломив приличный кусок ржаного хлеба, продолжил: — Надобно предъявить дорогому гостю хозяйственность да домовитость будущей жены. В груди Миры поднялась горячая бурлящая волна. «Не боитесь, дяденька, я вам такую домовитость покажу — век не забудете. И непременно со слюнками!» — злорадно подумала она, старательно опуская глаза в пол.