Полина

Допросить Юрия Санникова перед отправкой в Москву ей не дали. Врач сослался на плохое состояние подследственного, даже прислал какую-то справку, но у Полины сложилось четкое убеждение — следствию мешают, и мешают откуда-то сверху, и этот могущественный некто имеет прямое отношение именно к Юрию Санникову, потому что с остальными подследственными она работала спокойно и без всяких проволочек, хоть и с разной степенью успеха.

Светлана Котельникова на допросах молчала, глядя в стену мимо головы Полины, никак не реагировала на ее вопросы, и за все время Каргополова услышала от нее только по две фразы каждый раз — «добрый день» и «до свидания».

Екатерина Огнивцева, наоборот, была довольно разговорчива, изо всех сил старалась продемонстрировать свою готовность сотрудничать, но информации, к сожалению, от нее Полина тоже получила не так много. Екатерина действительно лишь иногда помогала сбывать добытое из фур и не была посвящена ни в какие планы.

Молодой Даниил Куличенков тоже был мало чем полезен, кроме того, что успел рассказать Полине сразу после задержания. Он, похоже, в камере осмыслил все, что натворил, и теперь старался говорить как можно аккуратнее и только о себе. Это навело Полину на мысль, что кто-то подсказал ему такую манеру поведения — не топить остальных и честно говорить о своем, потому что лично он никого не убил, хотя и стрелял.

«Надо выяснить, кто приходит к нему, кроме адвоката, — сделала она пометку в ежедневнике после очередного допроса Куличенкова. — Да и адвоката тоже бы проверить, я такую фамилию не слышала никогда, он, похоже, не местный».

Его отец, Михаил Михайлович Куличенков, тоже был не особо разговорчив, хотя своей вины не отрицал и о совершенном говорил спокойно, без эмоций, как о будничной работе. Он произвел на Полину впечатление очень жесткого, даже жестокого человека, и она не сомневалась в правдивости слов его сына о постоянных побоях и унижениях.

— Вам не бывает страшно? — спросила она однажды, когда Куличенков все с тем же равнодушием обстоятельно рассказал об очередном эпизоде.

— А чего мне бояться? — точно так же равнодушно переспросил он. — Суда? Ну, больше максимального не дадут. И на зонах люди живут.

— Я не об этом. Вы ведь сыну жизнь сломали, не думали об этом?

— А чем он лучше меня? Что мне, то и ему, куда сыну без отца? На что он еще годен? Учиться не захотел, мозгов, видно, не хватило, работать тоже не рвался, а я что, содержать его должен? А потом еще телку какую притащит, детей наделает — и тоже я их всех тащить на горбу буду? Нет уж! Сам себе обеспечь.

— Странный способ вы ему подсказали.

Куличенков подался вперед, но Полина не отпрянула, как он, видимо, ожидал, а осталась сидеть в прежней позе, и тогда он прошипел, глядя на нее с ненавистью:

— А вот уж какой смог, такой и подсказал! Думаешь, в деньгах дело? Да хрен там! Я вот за себя скажу, но и остальные такие же — мне просто нравилось, что в любой момент я могу ствол взять и на дорогу выйти, поднять деньжат влегкую! Потому что могу, понятно? Я — могу, а сотни других не могут! И жаль мне не было, и по ночам ко мне они не приходят, ясно? Потому что я сильный, а кто сильнее, тот всегда и прав! Потому что есть травоядные овцы, а есть пастухи-мясоеды! И вот мясоеды всегда будут править стадом травоядных, потому что в любой момент могут, не задумываясь, этих самых травоядных под нож пустить! А они, стадо, будут только блеять жалостно да пытаться нас, мясоедов, за ограду загнать законами своими! А закон один — прав, кто силен, запомни!

— Вы ошибаетесь, — спокойно произнесла Полина. — Вы никакой не пастух-мясоед, как себя называете, вы больной взбесившийся зверь. И таких всегда уничтожают, чтобы заразу не разносили.

Она нажала кнопку вызова конвоя и больше даже не взглянула на Куличенкова, который даже из-за двери слал проклятия на ее голову.

Когда она вышла из ворот СИЗО, то сразу увидела припаркованную через дорогу машину мужа. Сердце нехорошо забилось — не случилось ли чего с детьми.

Полина перебежала дорогу, села в машину и сразу спросила, озабоченно глядя на развалившегося за рулем Льва:

— Дома все в порядке?

— А что там может быть не в порядке? — задал встречный вопрос муж и дотянулся, чтобы поцеловать ее в щеку. — Решил встретить тебя с работы и заехать поужинать в ресторан. Инка заберет Ваню из сада.

Полина начала лихорадочно перебирать в голове даты — не забыла ли случайно о каком-то событии, но выходило, что сегодня обычный день, ничего выдающегося.

— Просто ужин? — подозрительно уточнила она, и Лев рассмеялся:

— Просто ужин. Но если захочешь, потом можем прогуляться пешком.

— Да, было бы здорово, я что-то совсем засиделась.

— Применительно к месту, откуда я тебя забираю, звучит довольно забавно, — заметил муж, выворачивая на проезжую часть. — Но про «засиделась» ты совершенно права, вид у тебя болезненный.

— Заметно?

— Заметно, дорогая. Ты стала нервная, замученная, плохо спишь. Думаешь, незаметно, когда ты среди ночи на цыпочках в кухню курить уходишь и почти до утра не возвращаешься? — спросил Лев, перестраиваясь в нужную полосу движения. — Я все понимаю, дело сложное, резонансное, тебя дергают, но, Поля, за здоровьем надо следить. А ты даже витамины, которые я тебе оставляю с вечера на столе, и те выпить забываешь.

Полина виновато посмотрела на мужа:

— Ой… Лёва, прости, я иной раз как задумаюсь с утра — остановку проезжаю, не то что про витамины вспомнить…

— И машину ты брать перестала, потому что чувствуешь, что сейчас не в том состоянии, чтобы за рулем сидеть.

— Да, ты прав. Боюсь отключиться и управление потерять, — призналась Полина. — Скорее бы закончить, сил моих уже нет, — вдруг призналась она шепотом, чувствуя, как в носу защипало. — Давно так тяжело не работалось, а тут еще словно кто-то мешает. И главное, у меня ощущение, что шеф мой в курсе, откуда ноги растут, но мне не говорит и не помогает. Ладно, его понять можно — ему вот-вот на пенсию, он хочет громко уйти, с помпой, чтобы дело о дальнобоях раскрытым сдать. Но мне-то мешают! Как я раскрою, когда одного из основных обвиняемых в Москву переводят на экспертизу в Сербского? Причем не я эту экспертизу назначала, мне даже поговорить с ним не дали!

— Погоди, — наморщил лоб муж. — А так можно?

— Можно. Родственники могут по своей инициативе запросить проведение такой экспертизы, если есть основания, — вздохнула она. — Но чтобы все это делалось в обход следователя — впервые сталкиваюсь.

— Крутые родственники?

— Похоже на то. Старший брат в Москве, он и суетится. Попробовала пробить, кто и что — информация закрыта.

— Шишка, видно, какая-то. Но твой шеф-то должен понимать, что такими темпами дело просто развалят, и все, — заметил Лев, и Полина отрицательно покачала головой:

— Нет, Лёва, дело не развалят, просто назначат главным обвиняемым кого-то другого, и все, а Санникова признают невменяемым, закроют в спецучреждение, а там года через три, глядишь, и выпустят как излечившегося. А я чувствую, что никто из тех, с кем я работаю сейчас, ни веса, ни власти в банде не имел. Так — исполнители, не больше, а мозговой центр там другой.

— Думаешь, это его и выводят из-под удара?

Полина на секунду закусила губу. Лев сказал вслух то, что вертелось у нее в голове вот уже несколько дней. Складывалось впечатление, что именно Юрий Санников стоит за организацией всех этих нападений, и вот именно его-то и стараются убрать подальше от городов, где он их совершил, спрятать за стенами института психиатрии, ссылаясь то ли на выдуманную, то ли на реально существовавшую детскую травму головного мозга. И она ничего не может противопоставить, потому что, кажется, даже генерал не рискует или просто не хочет связываться, а потому делает так, как ему велит кто-то сверху.

Лев словно уловил то, о чем она подумала, положил руку на ее колено и чуть сжал:

— Поля, ну, видимо, не все можно расследовать так, как ты привыкла. Наверное, тебе повезло, что раньше никто не оказывал на тебя давления в процессе следствия. Но если честно, я и сейчас пока не вижу никакого давления.

— Знаешь, что особенно противно? — развернувшись к нему лицом, сказала Полина. — Когда сошедший с ума Нифонтов взял в заложницы Витку, я хотя бы понимала, кто передо мной, могла сообразить, что и как сделать, чтобы ей не навредить и ему не дать себя обыграть. Помнишь, я тогда с ним в квартире сидела, запертая? Но я видела его, его глаза, могла отреагировать. А теперь… Ведь это кто-то из главка впрягается, мешает вести дело, а я не вижу, кто это, не знаю, как себя вести. Да, прямой угрозы лично мне пока нет — но ведь у одиннадцати убитых водителей остались близкие люди, семьи… А я что им скажу потом? Мол, посадила, кого смогла хоть слегка расколоть, а главный виновник, уж извините, тяжко головой болеет, нельзя ему на зону?

Она слегка задохнулась, поняв, что уже не говорит, а кричит, и, собственно, совершенно зря так распускается при муже, да еще и обсуждает с ним рабочие дела, чего дала себе слово не делать как раз со времен поимки Бориса Нифонтова, вершившего «правосудие» в Хмелевске несколько лет назад[1].

— Все, Лёва, не могу больше, сейчас заплачу, — пробормотала она, снова отворачиваясь от мужа и глядя в окно машины.

— Не расстраивайся. Знаешь ведь — в конце концов все обязательно устроится именно так, как должно.

— Угу… только никто не расскажет, сколько нервов придется потратить в процессе.

До ресторана доехали молча, Полина успела успокоиться и постаралась переключить мысли с работы на предстоящий ужин, чтобы не портить настроение Льву, так старавшемуся отвлечь ее и дать возможность отдохнуть хотя бы пару часов.

И все было прекрасно — и еда, и напитки, и приятная негромкая музыка, и просто ощущение от вечера с любимым человеком, но, разумеется, именно в такие моменты и происходит что-то, выполняющее роль ложки дегтя.

Сегодня таковой явился телефонный звонок от Якутова. Полина с удивлением посмотрела на экран телефона и высветившуюся там фамилию, потом ответила:

— Да, Саша, привет.

— Слушай, ты совсем, что ли? — рявкнул командир ОМОНа так, что даже Лев, сидевший напротив, поморщился.

— Громкость прикрути, — велела Полина, вставая из-за стола и знаком показывая Льву, что выйдет на террасу покурить и закончить разговор. — Что случилось? Как твоя рука, кстати?

— Рука моя некстати в повязке, а не то я бы кое-кому шею-то намылил! — опять рявкнул Сашка. — Вы там что, в конторе вашей, вообще все отмороженные? Мы, значит, бошки подставляли при задержании, а они сплавконтору организовали!

— Так, Якутов, а ну-ка, заткнись! — жестко произнесла она, пытаясь высечь пламя из зажигалки. — Какую еще сплавконтору, что ты несешь?

— А кто решил этого Санникова в Москву на больничку отправить от греха подальше? Не вы с твоим шефом?

— Ты-то откуда знаешь?

— Какая разница… Так что — это правда?

— Ну, правда, — не очень охотно признала она. — Только послушай…

— Да не буду я слушать! — перебил Якутов зло. — Невменяшкой, значит, решили объявить? Молодцы! И чего я его там не пристрелил, надо было контрольный добавить!

— Саша, успокойся, что ты по телефону-то чушь молотишь? Никто его не собирается…

— А в Москву зачем этапируют? Кремль показать?

— Господи, Якутов, ты как вчера родился, ей-богу… Не знаешь, что у нас с генералом есть повыше начальство? Как раз в районе Кремля… ну или где они там сидят… Пришел приказ этапировать на освидетельствование в институт Сербского — мне что, поперек дороги лечь и не пускать? Я тоже, знаешь ли, не в восторге… и ты еще… какого… ты вообще на меня накинулся? — затянувшись дымом, выдохнула Полина. — Генералу позвони — слабо?

Она сделала еще пару затяжек, стараясь успокоиться, а Якутов, помолчав, произнес уже другим тоном:

— Ты это… извини, ладно? На работу сегодня заехал, а мне там такую новость вывалили.

— Уже и у вас знают?

— Знают. Конвой от нас будет, жалко, что я на больничном, а то бы…

— Ты чушь-то не пори, Сашка. Ну, что было бы, не сиди ты на больничном? Пристрелил бы по дороге? Даже не смешно. Мне, знаешь ли, тоже это не нравится, я эту банду год разрабатывала… А теперь, чувствую, опять как в первый день…

— Ладно, извини еще раз… я на эмоциях, сама знаешь, могу наговорить…

«И наделать тоже можешь», — добавила про себя Полина, отлично знавшая характер Якутова, но вслух произнесла:

— Все, проехали. Пойду я, там Лёва сидит один.

— А ты не дома, что ли?

— Нет. В кои-то веки муж вывез в ресторан, но и тут нашли.

— Все, прости-прости, — зачастил Якутов. — Лёвчику привет. — И положил трубку.

Полина сунула телефон в карман брюк, выбросила окурок и вернулась в зал, где муж уже успел заказать десерт и чай.

— Что ему было нужно? — поинтересовался Лев, когда она села.

Но Полина только махнула рукой, давая понять, что продолжать эту тему не хочет. Она и так весь день чувствовала подкативший к горлу ком обиды, с которым никак не могла справиться. Особенно сейчас раздражало, что даже Сашка Якутов считал, будто это она решила таким образом избавиться от Санникова.

Едва Полина занесла ложку над восхитительно выглядевшим пирожным, как телефон зазвонил снова.

— Да что ж за наказание? — пробормотала она, жалея, что не догадалась вообще его выключить. — Да, слушаю! — Она скорчила огорченную мину и показала мужу экран, на котором значилась фамилия «Двигунов».

— Полина Дмитриевна, уж простите, что в нерабочее время, но дело важное.

— Говорите, Вадим Григорьевич.

— Я тут откопал очень любопытные подробности о семье Юрия Санникова.

И от этих слов у Полины нехорошо заныло внутри.