Анфиса

Она боялась смотреть на родителей. Крепло ощущение, что в произошедшем виновата она, Анфиса, и родители точно это знают. И после неожиданного звонка от следователя из Хмелевска Анфиса только укрепилась в этом мнении. Ее не покидало неприятное чувство, словно Олеся погибла из-за нее, но она никак не могла понять, почему так думает и в какой момент стала думать именно так.

«Следователь сказал — до Олеси пропали еще две девушки… И обеих тоже нашли мертвыми… может быть, и Олеся стала жертвой этого убийцы? Но почему я не могу отделаться от ощущения, что смерть сестры связана с моей работой?» — думала Анфиса, сидя за рулем машины, двигавшейся в направлении одного из похоронных агентств, где предстояло заказать все услуги по погребению Олеси. И делать это, разумеется, придется ей, потому что мама постоянно плачет или пьет успокоительные, а отец вообще словно выпал из реальности и смотрит на всех пустыми глазами.

Стас предложил свою помощь, как и его мать, но Анфиса не считала это удобным — вторая жена Стаса ждала ребенка, и ей вряд ли нужно сейчас, чтобы муж занимался похоронами бывшей жены. Анфиса попросила только помощи с Антоном — необходимо было как-то объяснить ребенку, что происходит, и они втроем решили, что сделают это непосредственно перед похоронами.

— Ну, может, хоть денег возьмешь? — спросил Стас, сидя в машине Анфисы перед ее подъездом два дня назад, и она снова отказалась:

— Не нужно, Стас, спасибо, мы справимся.

— Как знаешь… В конце концов, я так понял, ты все на себя взяла?

Она только пожала плечами. Во-первых, это как-то само собой разумелось, что Анфиса оградит родителей от всего, что связано с похоронами, во-вторых, она снова была старшая — теперь уже старше отца и матери, совершенно растерявшихся перед лицом случившейся трагедии.

А ведь ей предстояло не только организовать все для похорон, но и встретить в аэропорту мужа Олеси, того самого Хироши, ради которого сестра бросила собственного сына. Но Анфиса понимала, что не может, не имеет права не сообщить ему о смерти Олеси, это неправильно и не по-человечески.

Она позвонила ему на второй день после того, как прошло опознание в морге, долго не решалась набрать цифры, записанные на отдельном листке в старой записной книжке отца. Она просто не знала, как начать разговор с человеком, которого никогда не видела лично и с которым только раз общалась по видеосвязи — так сестра их познакомила уже после того, как они с Хиро официально поженились.

Общаться предстояло на английском — Хиро не говорил ни слова по-русски, а Анфиса, разумеется, по-японски, но английский, к счастью, оба знали неплохо.

Когда Хиро снял трубку и что-то сказал, Анфиса быстро представилась, и он перешел на английский:

— Добрый день, Анфиса. Как ваши дела?

— Спасибо, Хиро, все… — Она запнулась, едва не сказав «в порядке». — Мне нужно сказать вам кое-что важное.

— Я готов выслушать.

— Дело в том… я не знаю, как это сказать… — заблеяла Анфиса и вдруг разозлилась — да какого черта, почему она подбирает слова, чтобы не взволновать взрослого мужчину? — Хиро, вы должны немедленно приехать в Москву. Олесю убили, похороны через пять дней.

В трубке висела такая тишина, что Анфиса засомневалась в своем владении английским — неужели она неправильно произнесла слова «убили» и «похороны»?

— Хиро… — осторожно спросила она. — Вы здесь? Вы поняли, что я сказала?

— Да. Я все понял. — Голос Хиро звучал ровно и абсолютно так же, как до сообщения о смерти жены.

«А, ну да — у них не принято выражать эмоции публично, это значит уронить лицо», — вспомнила Анфиса.

— У меня еще действительная виза, я могу прилететь через три дня, нужно уладить дела в фирме, попросить выходные, купить билет, забронировать отель, — продолжал Хиро тем же ровным голосом.

«Интересно, а откуда у тебя российская виза? — подумала Анфиса, которую неприятно царапнула догадка. — Неужели Олеська прилетала сюда с мужем и даже не заехала? Теперь, конечно, это не так важно, но все-таки…»

— Тогда вы напишите, на какой рейс купите билеты, я встречу вас. И отель не нужен, у нас есть где остановиться.

— Это неудобно, я не хочу причинять беспокойство, — запротестовал Хиро, и она отступила:

— Как хотите. Тогда я с вашего позволения сделаю это сама, вы не разбираетесь в наших расстояниях, а я выберу хороший отель поближе к дому моих родителей, так всем будет удобнее.

— Благодарю вас за заботу, Анфиса. Надеюсь, что не причиню… — начал раскланиваться Хиро, и Анфиса не совсем вежливо перебила:

— Все в порядке. Так я жду от вас звонка или — лучше — сообщения с номером рейса.

Они попрощались, и Анфиса, отложив телефон, вцепилась руками в волосы. Она вдруг осознала, что лично у нее не будет времени даже нормально попрощаться с сестрой, потому что на ней теперь все — и похороны, и поминки, и разговоры со следователем, и совершенно растерявшиеся и убитые горем родители, и теперь вот еще этот самурай с его вечными извинениями…

Но как раз Хиро ей было особенно жалко — он окажется один в чужой стране, среди в общем-то незнакомых ему людей, с которыми он должен будет разделить свое горе.

«Вот опять я в первую очередь о ком-то, о чьих-то чувствах, а не о себе», — с горечью подумала Анфиса, открывая ежедневник, в котором был составлен подробный план действий на ближайшие дни, чтобы не упустить ничего важного и не столкнуться с неожиданностями в неподходящий момент.

…В холле похоронного бюро, облицованном черным мрамором и декорированном золотыми вензелями, их встретил невысокий полный мужчина с заметной плешью среди кудрявых седоватых волос. Одет он был в дорогой строгий костюм и лаковые ботинки на толстой подошве, добавлявшей их владельцу добрых десять сантиметров роста.

На лице мужчины была дежурная скорбная гримаса, он взял Тамару Андреевну за обе руки и поднес запястья к губам:

— Примите мои соболезнования… Сочувствую вашему горю… Буду рад помочь и сделать все так, чтобы вы ни о чем не беспокоились.

Анфиса смотрела на мать и видела, что та совершенно деморализована и растеряна, а отец не торопится на помощь, потому что растерян и подавлен не меньше.

Она сделала шаг вперед, мягко оттеснила Тамару Андреевну и произнесла:

— Пожалуйста, все разговоры ведите со мной, хорошо? Меня зовут Анфиса.

— Позвольте представиться, Натан Наумович, я директор этого бюро. — Толстяк поклонился и, взяв Анфису за локоть, отвел чуть в сторону. — Думаю, вашим родителям лучше остаться тогда здесь, пусть на диванчике отдохнут, девочки им чай-кофе предложат, а мы с вами все решим, да? Леонид Николаевич плохо выглядит… как же, такое горе…

— Откуда вы знаете отца?

— Я учился у него.

— Вы что — врач?

— По образованию, — кивнул Натан Наумович. — Но как видите, никого не лечу, скорее, наоборот… ох, двусмысленно как-то… но вы поняли, да? И я очень признателен сотрудникам кафедры, что они посоветовали Леониду Николаевичу обратиться именно в мое бюро.

«Теперь понятно, почему папа так настаивал именно на этой конторе. Кто-то на кафедре… Но в общем-то, какая разница, кому отдавать деньги за услуги… цены-то примерно одинаковые».

— Натан Наумович, мне бы хотелось как-то скорее… — попросила она. — Родители действительно в очень плохом состоянии, я не хотела их сюда везти, но они настояли.

Услышав ее слова, встрепенулась Тамара Андреевна:

— Я должна сама… сама… она моя дочь…

— Конечно, мама, ты сама, — спокойно произнесла Анфиса, беря мать под руку. — Но может, ты доверишь это мне? А сама посидишь тут с папой, хорошо? Вот тут, на диване, да? — Она показала на большой мягкий диван у витражного окна.

Но мать упрямо замотала головой:

— Нет! Я сама, сама…

— Хорошо, мама, не волнуйся, — тем же ровным тоном сказала Анфиса. — Ты будешь все решать сама, я просто постою рядом. Давайте начнем, Натан Наумович, — повернулась она к владельцу, и тот закивал:

— Конечно-конечно, я вот только распоряжусь насчет Леонида Николаевича, чтобы ему тут все с комфортом организовали, и пройдем в демонстрационный зал. — Он повернулся и очень резво для своей комплекции убежал куда-то.

Анфиса почувствовала, как мать лезет в сумку, висевшую на локте, и достает оттуда блистер с таблетками.

— Мама… тебе не достаточно ли сегодня? — негромко спросила она, но Тамара Андреевна помотала головой:

— Я не выдержу…

— Так, может, не стоит все-таки? Давай я сама.

— Нет-нет, — заталкивая таблетку в рот, пробормотала мать.

Вернулся Натан Наумович, жестом пригласил Анфису и Тамару Андреевну проследовать за ним.

Они оказались в просторном светлом помещении, очень контрастировавшем с холлом. Анфисе в первый момент стало не по себе от количества гробов, среди которых они оказались.

— Давайте начнем вот с этого. — Натан Наумович подвел их к лакированной конструкции из светло-коричневого дерева, ловко откинул крышку, и Анфиса отшатнулась. — Ну, что же вы так реагируете, Анфиса Леонидовна… там ведь пока никого нет. Смотрите… тут искусственный шелк, кружево… цвет обивки можем поменять, если не подходит. Покрывало, подушка — все в комплекте на ваш вкус. Есть еще вот такая модель. — Он провел их дальше, к гробу из более темного дерева, но Тамара Андреевна решительно вернулась к первому:

— Нет… мы берем вот этот. Только… белое уберите, пожалуйста, Олеся не любила этот цвет…

— Это отличный выбор для молодой женщины, — с энтузиазмом откликнулся Натан Наумович, и Анфису передернуло от цинизма этого комментария. — Какой тогда цвет материала предпочитаете?

— Анфиса, какой? — беспомощно оглянулась на нее мать.

— Мама, — мягко сказала Анфиса. — На похороны прилетит муж Олеси, у них в стране как раз белый является цветом траура. Может быть, все-таки лучше сделать так, как это принято там? Все-таки Олеся там много лет прожила…

— Зачем? Мы не знаем этого человека, почему должны подстраиваться под законы страны, где никогда не были?

— Мне кажется, ему так… будет легче.

— Почему?! — выкрикнула Тамара Андреевна, вцепляясь в локоть Анфисы пальцами. — Скажи — почему я должна думать о том, чтобы незнакомому человеку стало легче?! Кто подумает обо мне?!

— Хорошо, мамочка, только не волнуйся. — Анфиса погладила руку матери и спросила: — Тогда — какой цвет?

— Может, бежевый? — немного успокаиваясь, произнесла Тамара Андреевна.

— Да, мама, бежевый будет хорошо.

— Тогда бежевый… — повторила Тамара Андреевна.

Так, пункт за пунктом, они заказали все необходимое, и Анфиса даже порадовалась, что мать накачалась препаратами, потому что сделала все почти спокойно, без особой истерики и слез. И это было кстати, Анфиса чувствовала, что, если мать сейчас заплачет, она сама уже не сможет удержаться и коллективная истерика может затянуться и затормозить все намеченные на сегодня дела.

Оплатив все, они вышли на улицу, и Анфиса, набрав воздуха в грудь, с облегчением выдохнула.

— Мама… через три дня прилетает Хиро. Я сняла ему номер в отеле недалеко от вас. Думаю, нужно пригласить его до похорон на чай… или как там… И мы не спросили его мнения по поводу похорон…

— Мы похороним ее так, как принято у нас. Если его что-то не устраивает, придется смириться, — отозвался отец. — И я не хотел бы его видеть.

— Папа… но он Олесин муж, они ведь женаты официально.

— Они официально женаты в Японии.

— Какая разница? Он ее муж, он имеет право попрощаться, раз уж хоронить ее мы будем здесь. Ты понимаешь, что он не сможет к ней на могилу приходить? И что — мы лишим его возможности увидеть ее в последний раз? Мы ведь люди, папа, нельзя так.

— Она из-за него бросила сына.

— Ты не прав. Сына она бросила задолго до встречи с Хиро, — возразила Анфиса, чувствуя необходимость защитить зятя.

— Какая разница… Она могла вернуться из Америки и снова жить с Антошкой, но выбрала Японию и этого…

У отца тряслись руки, Анфиса только сейчас это заметила и немного испугалась:

— Папа… ты хорошо себя чувствуешь?

— Отлично! Прекрасно я себя чувствую! У меня погибла дочь, а я жив, потому чувствую себя замечательно! И ты, кстати, тоже жива! — Леонид Николаевич развернулся и пошел к лесенке, ведущей по небольшому пригорку на тротуар.

— Куда ты?

— Доберусь на трамвае! — Он даже не обернулся, но по напряженной спине Анфиса поняла, что отец взял себя в руки и до дома доберется нормально.

— Ему нужно побыть одному, — произнесла рядом негромко Тамара Андреевна. — Не обращай внимания, Анфиса, отец винит себя в том, что случилось.

— Что за ерунда? Папа-то при чем тут?

— Нет, речь не о ее смерти… речь о том, как она прожила жизнь.

«Ну, вот это как раз то, о чем я его предупреждала много лет назад. Только не Олеська его обвинила, а он сам», — подумала Анфиса, а вслух произнесла, открывая машину:

— Все, мам, поехали, прохладно уже.

Уже в машине она вдруг вспомнила фразу, брошенную отцом на прощанье — «И ты, кстати, тоже жива» — и спросила:

— Мама… почему папа и меня тоже винит в смерти Олеси?

Тамара Андреевна спокойно посмотрела на нее:

— А ты себя не винишь? Не чувствуешь, что она погибла из-за тебя?

— При чем тут я, что за бред, мама?

— Это не бред, Анфиса. Отцу рассказали, как ты получила записку с угрозами и скрыла ее от нас. Ты продолжила делать то, чего тебя просили не делать. Значит, твоя работа оказалась для тебя дороже жизни сестры? И после этого ты думаешь, что мы не вправе обвинять тебя в ее гибели? Ты могла ее спасти — и не сделала этого.

Эти слова, сказанные спокойным, ледяным тоном, показались Анфисе булыжником, прилетевшим неожиданно в лицо.

— Мама… но это ведь неправда…

— Сегодня утром мне позвонил следователь. Дело Олеси выделено из дела о двух других задушенных девушках. Ее убил кто-то другой, и я уверена, что ты знаешь, кто это был. Но не говоришь из боязни, что все узнают, какая ты на самом деле, потому и молчишь. Карьера — это все, что у тебя есть в жизни. После похорон Олеси у тебя не будет еще и родителей. Вот и живи с этим, — отрезала Тамара Андреевна все так же спокойно и вышла из машины, которую Анфиса припарковала у их подъезда. — Уезжай, я не хочу тебя сегодня видеть. — И захлопнула дверку с такой силой, что Анфиса невольно отпрянула назад.