Глава 9

Мама волнуется и все-таки надеется, что ее пустят к папе. Украдкой поглядываю на нее в дороге и отмечаю, что на ней бежевое платье, которое ему нравилось и парфюм, что он подарил в их последнюю поездку в Италию.

Я невольно сравниваю маму с Жаннат и нахожу их совершенно разными. Мама Эмира высокая, строгая, с уверенной, благородной осанкой, тонкими губами и взглядом королевы. За те короткие минуты, я на себе испытала ее холодный взгляд и полное пренебрежение при натянутой улыбке. С другой стороны, правильно, за что ей относится к нам по-доброму, если мы — дети любовницы ее мужа?

Жаннат и моя мама — две противоположности, как ед и пламень. В молодости мама была невероятно красива, и даже сегодня ей дают максимум тридцать восемь. Папа обычно подкрадывался к ней сзади, обнимал, целовал в щеку и называл своей куколкой.

Я никогда не сомневалась в том, что они любят друг друга. И мама любит до сих пор. Но вчера, я думаю, она не лукавила, сказав, что приняла его ухаживания, потому что он мог дать ей то, чего она хотела. А потом мама действительно его полюбила и согласилась быть второй.

Я бы никогда не согласилась. Я бы так не смогла. Это неправильно и противоестественно для меня. И сейчас в моей душе такой раздрай и буря, потому что все мои принципы и ориентиры разрушились. Одно дело рассуждать о том, чего ты допустить не можешь. Другое — быть плодом подобных запретных отношений.

Когда мы оставляем машину на парковке, у мамы активируется бешеная скорость. Она спешит в клинику, будто на счету каждая минута. Я еле поспеваю за ней. В холле нас встречает папин помощник Ермек. А он ведь скорее всего знал о двойной жизни своего шефа, покупал ему билеты туда и сюда, может даже, как показывают в кино, заказывал от его имени букеты на дни рождения жен и памятные даты. И только четверо детей жили на другой планете.

— Она здесь? — спрашивает мама пока мы поднимаемся в лифте.

— Здесь. Вместе с сыновьями. Ей позвонили первой.

Мама недовольно хмурится, смотрит в сторону. Ей неприятно, а я понимаю, что врач действовали по протоколу.

— И как?

— Она вошла в палату интенсивной терапии.

Глаза мамы округляются.

— Как ее туда пустили?

— Через свои связи пробила, — Ермек читает мамины мысли. — Не через наши.

Мы с мамой переглядываемся. А чего мы еще ждали? Все и так очевидно.

— А меня пустят? — с надеждой спрашивает мама.

— Решим.

«Решим» — любимое папино выражение. Его помощник, видимо, тоже его часто слышал, как и мы. От кукол, о которых мы мечтали до университетов, которые мы выбрали за границей. Он всегда решал любую задачу и мне так больно и горько от того, что мой папочка — мой крепкий, красивый, сильный великан сейчас абсолютно беспомощен.

— А я смогу зайти с мамой? Я очень хочу увидеть папу.

— Боюсь, пустят только одну из вас.

И если будет так, то я уступлю маме.

Двери лифта разъезжаются на нужном этаже и вдруг я слышу резкий голос за поворотом:

— То есть вы мне сейчас говорите, что такое бывает? Как, если операция прошла успешно?

— Успокойся, — это кажется голос Эмира. Он звучит настолько жестко и громко, что я вздрагиваю. — Почему так случилось?

Мы сворачиваем за угол в тот момент, когда доктор объясняет, что у папы началась дыхательная недостаточность, резко упало давление. Его пытались спасти, но сердце остановилось.

Мама вскрикивает и берет меня за руку. В этот момент Эмир, Керим и доктор поворачивают головы в нашу сторону. Эмир смотрит мне в глаза и мы думаем об одном и том же. О нашей вине, о том, что сердце отца не выдержало из-за нас.

— Нет, мой папа не умер. Пустите меня к папе, — бросив мамину руку я тоже подлетаю к врачу и касаюсь белого рукава. — Пожалуйста, пустите к папе.

Я забываю о маме. Забываю обо всем, потому что не могу поверить, что это конец. А еще сердце точит вина за то, что мы сделали с Эмиром.

— Он не умер. Пожалуйста, спасите его, — слезы застилают глаза, я ничего не вижу вокруг, но я чувствую, как чьи-то руки сжимаю мои предплечья и меня уводят в сторону, а я бубню себе под нос, что это неправда,что папа очнется, что врачи должны стараться.

— Адель! Адель! Посмотри на меня!

Очнулась в коридоре, прижатая спиной к стене. Эмир навис надо мной и смотрит сверху вниз, прямо в глаза. Что мы наделали? Как мы могли его довести?

— Он умер, Адель. Папы больше нет.

Почему он не плачет? Почему он такой спокойный? Неужели он ничего не чувствует?

— Нет-нет, — мотаю головой. — Нет же! Они путают что-то.

Воздуха критически не хватает. Слезы льются рекой, и их вытирают ладони Эмира. А я дрожу и прошу его помочь папе. Он же сказал, что все будет хорошо! Он обещал. Я цепляюсь за эту мысль, я хочу, чтобы все случившееся было ошибкой. Я хочу вернуться в то время, когда нас было только четверо. Знаю, это эгоистично и подло, но в неведении и было наше счастье.

— Адель, нам надо смириться. Его больше нет.

Чтобы меня успокоить, он обнимает и прижимает к себе. Снова этот чертов братский поцелуй в макушку, снова я сжимаю пальцами ткань его рубашки, оставляя на ней мокрое от слез пятно в районе сердца.

Папа умер. Папы больше нет. А мы даже не успели с ним попрощаться.