16

— Ладно, я ей не нравлюсь, и она решила нагадить, — предположила я. — Злость, зависть, неприязнь, понимаю. Ты жену, видимо, разочаровал или обидел — тоже месть, разоблачение, скандал. Но чем перед ней провинились мой муж и дети? Нестеров к ней относился ровно, даже с симпатией, Артёму она всегда нравилась, Ульянка вообще от неё без ума. Но эта мадам решила, что им без матери будет лучше? Или тут серьёзная психопатия — и по ней, без шуток, психушка плачет.

— Мне кажется, ей нужен Нестеров, Оль, — сказал Андрей. — И не психопатия это, а, наоборот, трезвый, холодный расчёт. Одним махом устранит и тебя, и меня, тронет разбитое сердце Нестерова, а твои дети уже и так на её стороне.

— Она метит на моё место? И мой дом, как та кошка, уже пометила? — не к добру вспомнила я обеденные приезды мужа в гостевой домик.

Бред, конечно, но я уже не знала, что и думать. Муж резко и спортом заниматься начал, и за собой следить, и работы у него резко прибавилось. Неизвестно кем поставленные камеры в доме, откровенно липовые переписки, вопиюще фальшивые снимки, а он поверил, словно загипнотизированный, или ему это на руку?

— Она сразу метила на твоё место, — добивал меня Андрей. — Думаю, я ей был нужен лишь как предлог узнать получше твоего мужа, найти слабые места в вашем браке, придумать план. Нестеров богат, а я кто — я никто, — тяжело вздохнул Остроумов.

Масштаб катастрофы, что казалась мне поначалу едва ли не глупым, хоть и жестоким розыгрышем, рос с каждым новым открытием.

— Как думаешь, они уже переспали? — спросила я, всё же утратив способность шутить.

— Я могу только догадываться, — снова отхлебнул Остроумов воды.

Не удивлюсь, если он всю ночь пил. Я бы и сама, наверное, выпила вчера, если могла.

— А если нет, то скоро переспят, — закрутил Остроумов бутылку. — Какой же мужик откажется утешить несчастную барышню, преданную изменником мужем, особенно если та сама на него вешается. А у них столько веских причин на двоих, что сам бог велел. В их случае месть — дело благородное. Мы ведь заслужили, чтобы с нами поступили так же.

Меня всегда возмущала такая постановка вопроса, будто ни один мужик не способен отказаться. И сейчас возмутила, несмотря на то, что Андрей, конечно, сказал это с иронией.

И мужчина, и женщина способны отказаться от чего угодно — сами по себе трусы ни с кого не падают. Это выбор. И выбор осознанный. Другое дело — захочет ли, сочтёт ли нужным Нестеров отказаться. Или с отчаяния поступит по принципу «сгорел сарай — гори и хата»?

— Выходит, всё только ради этого и было задумано, — мерила я шагами номер. — Чтобы мой муж не успел опомниться, отойти, остыть, взглянуть на ситуацию здраво… и наделал ошибок, которые уже не исправишь.

— И, если учесть, что Маринка осталась у вас ночевать, — развёл руками Остроумов, — не исключено, что он ошибок уже наделал.

— А она осталась у нас на ночь? — бросило меня в холодный пот.

Остроумов кивнул.

Вот дрянь! — выдохнула я обречённо.

Я гордо ушла, а она, ничтоже сумняшеся, тут же забралась в нашу постель.

А я, дура, ушла…

Фейспалм. Я закрыла глаза рукой, провела вниз по лицу, зажала рот.

А что, блядь, мне оставалось? — вспомнила я Веру. Та тоже ушла от Райского с высоко поднятой головой и голой жопой. И я же её ругала, говорила: «Верка, ну нельзя же так! Не оставляй ты этой гадине ничего, не хочешь о себе, о детях подумай», а в итоге наступила на те же грабли.

Гордость, сука — наше всё. Гордость, порядочность и бедность.

Словно нас с детского сада учат, как надо уходить от неверных мужей.

И учат ни хрена не правильно.

— И, как запасной вариант, если ты его вдруг простишь… — сказал Остроумов, но я перебила.

— Прощу?! То есть мне ещё надо выбрать, какой ложкой хлебать это дерьмо? Проглотить, смириться и остаться, или гордо уйти в туман от мужа, из дома, без детей. Я ещё и крайняя, — взмахнула я руками. — А ты? Ты бы простил измену?