Глава 22

Когда мы проходим сквозь журналистский строй, беспрерывно, словно фейерверк, вспыхивают камеры, но я едва их замечаю.

Замираю, не решаюсь приблизиться, при встрече с четой Воробецких у перил главной лестницы. Пока они оба стоят ко мне спиной, я малодушно медлю — не спешу навстречу сомнительным приятностям. Но решительность и уверенность Марка приглушают беспокойство, изводящее меня последние часы.

В этот момент я верю ему. Безусловно. И в следующий тоже.

Вместо тысячи слов поддержки, чувствую его руку на своей спине: кончиком большого пальца он проводит сверху-вниз вдоль позвоночника, пока мой мозг бьет тревогу, я высоко поднимаю подбородок и делаю шаг вперед.

— Ох, Дашенька! Примите наши соболезнования вашей утрате! Кто же её убил? Как так можно, она же… сирота. У неё ничего не было! Кто мог желать ей смерти? Бесчеловечное преступление! Бесчеловечное…

Механически выполняю череду движений, выверенных до мелочей: остановится, кивнуть головой, приложить к сухим глазам носовой платок, подать руку для поцелуя.

— Дашенька, о вот и вы! Моё сочувствие.

— Благодарю вас. Спасибо за поддержку.

— Дашенька, вы держитесь превосходно!

— Благодарю вас.

— Дашенька, кто бы мог подумать?! Как же это неожиданно!

Моё имя доносилось со всех сторон, казалось, одновременно. Соболезнования сыпались одно за другим.

Среди моря уже знакомых и незнакомых лиц я заметила следователя. Он держался в сторонке, внимательно рассматривая толпу и прислушиваясь к разговорам. Его присутствие красноречиво говорило о том, что следственные органы всерьёз взялись за это дело, а ещё — возможно, Кристиан Гордон находится где-то здесь, совсем рядом, среди этой пёстро разодетой великосветской элиты, дышит с ними одним воздухом, наблюдает и желает принести мне свои соболезнования, поцеловав руку.

Бальная зала отеля «The Ritz-Carlton» сверкает десятками хрустальных люстр на потолках, сотнями фальшивых улыбок на припудренных и нарумяненных лицах, тысячами драгоценных камней в ушах и на шеях. Воздух переливается десятком трелей, издаваемых талантливыми скрипачами, сотнями запахов, источаемых надушенными дамами и слегка подвыпившими господами, тысячами голосов, смеющихся, шепчущихся, воркующих. Огромное, необозримое пространство залы до отказа, до последнего сантиметра забито всем этим сверканием, звуками, запахами, и во всём этом нестерпимо пёстром и ярком месиве не оставалось ни единого глотка свежего воздуха, которым можно было бы свободно наполнить лёгкие, сдавленные светским этикетом.

Столько усилий, чтобы намертво прикрепить к лицу выражение благородной скорби!

Бриллианты вокруг сияют честнее фальшивых улыбок…

Каждый удар сердца отдаётся болью в натянутом струной позвоночнике.

Вот тебе, Катюша, блестящая жизнь! Ярче и волнительнее просто некуда. Наслаждайся! Кушай полной ложкой и не смей зажмуриваться, отворачиваться — столичная аристократия не велит.

— Советую попробовать тарталетки с копченым лососем, — знакомый голос перебивает мысли, и я поворачиваю голову, встречая супругов Лурье. — Готов поклясться, ты никогда не пробовала таких восхитительных корзиночек. Даже при английском дворе их готовят хуже!

Отмечая их прозорливость, позволяю себе лишь лёгкий кивок, вроде тех, каким обмениваются гости из вежливости.

Рассматриваю себя в многочисленных зеркалах, вижу, как отражаюсь в сотнях, прикованных ко мне взглядов. Сначала страшно, что кто-то заметит разницу, найдёт отличия, уличит меня в обмане и во всеуслышание объявит самозванкой. Но с каждым шагом вглубь толпы я чувствую себя увереннее, напряжение спадает, а волнение бьёт по глазам с меньшей прямотой — всем им не нужна правда.

Моя личная трагедия — гвоздь сегодняшней программы.

Меня обсуждают, мною восхищаются, мне завидуют и посылают волны тихой ненависти и зависти. Обрывки сплетен кружат по огромному залу, полыхают в ослепительном блеске многоярусных люстр, мерцают среди сверкающих хрустальных бокалов.

Тяжесть ожерелья на моей шее становится невыносимой. Я пробегаюсь пальцами по короткой жемчужной нити, изготовленной искусными руками ювелира. Она сдавливает горло. Пытаюсь сделать вдох. Хоть один. Мне… Нужно… Выйти.

Совершенно не кстати кто-то завладел вниманием Марка. Он обернулся лишь на минутку, выпустив меня из поля зрения, как назло именно в тот момент, когда мне вдруг понадобилось срочно покинуть зал. Я осмотрелась по сторонам в поисках Богдана, его не увидела, но это ровным счётом ничего не значило.

Поход в дамскую комнату занял больше времени, чем я ожидала. Во-первых, меня то и дело останавливали желающие перекинуться парой фраз, а во-вторых, в ближайший туалет нескончаемым потоком входили женщины, так что я нашла другой, не в центральной части, а в правом крыле здания. Где и заперлась в кабинке, чтобы прийти в себя. Никого, кроме тактичной уборщицы, там не было, а потому можно было не спешить.

Я слышала плеск воды, бренчание крана и скрип уже чистого зеркала. Слышала, как гремит уборочный инвентарь. А потом всё стихло.

Чувствую, как страх щекочет меня между лопаток. Замираю в тишине, прислушиваясь к посторонним звукам или, точнее сказать, пытаюсь их обнаружить: в коридоре еле слышные шаги и поскрипывание, шорох, хлопает дверь, впуская кого-то, и этот кто-то останавливается рядом с моей кабинкой, но подавать голос не спешит…

Он не сможет пройти внутрь. Не должен.

Я сглотнула. Это оказалось оглушительно громко для бесшумного помещения. Перевела взгляд на собственные пальцы, намертво сжимающие клатч, в котором лежал мой сотовый. Он молчал, и я была благодарна тому, что пока меня никто не потерял: это значит, что у меня оставался шанс воспользоваться телефоном потом.

Негромкий женский голос резанул по предельно натянутым нервам:

— Дарья Сергеевна…

От облегчения я даже выругалась, когда открывала дверь той самой уборщице!

— Вам просили… — с этими словами она засунула руку в свой карман и выудила оттуда сложенный вчетверо небольшой листочек бумаги, — передать…

Девушка стояла, нервно оглядываясь по сторонам, словно ожидая от меня каких-то действий.

Быстро развернув записку я прочла: «Жду тебя. К.»

Звякнув связкой ключей, она отперла и толкнула дверь, на которой ниже таблички «Служебное помещение» угрожающе висела другая: «Посторонним вход воспрещён!» и указала мне на узкий коридор в конце которого виднелись ведущая вверх и вниз лестницы.

Я помедлила, перед тем, как войти. Если меня не убьёт Кристиан Гордон, то после обязательно придушит Марк, но с этим я справлюсь как-нибудь потом. Сейчас у меня нет времени об этом думать.

Достаю телефон и набираю номер последнего, но сразу, не сбрасывая вызов, кладу его назад в сумочку, надеясь на то, что Марк услышит. И делаю робкий шаг вперед…

Дверь за мной захлопнулась инерцией, окончательно отрезав пути к отступлению.

Я замерла на пороге, осматривая тесное помещение, заставленное стеллажами с какими-то ящиками, ведрами, швабрами и тому подобной хозяйственной утварью. Света хватало лишь на то, чтобы в его наличии никто не сомневался, требовать же от него и того, чтобы он ещё что-то освещал, было уже роскошью.

Натужно сглотнула. Сзади послышался топот, впереди — тяжёлое дыхание, а проём лестничного пролета заслонила статная фигура Кристиана Гордона.

— Ну что ты? — шикнул он. — Ну… Даша! Быстрее! Не тяни! — В два шага преодолел расстояние между нами и рванул меня к себе за руку.

С трудом удержалась, чтобы не отпрянуть. Собралась с духом и посмотрела ему в глаза. Он был так близко, что я видела ободки его взволнованно-серых радужных оболочек.

Гордон быстро пробежал по мне взглядом, на несколько секунд зацепившись им за жемчужное ожерелье на моей шее. Я инстинктивно прикрыла горло рукой. Он как-то странно помедлил и хмыкнул. Вижу, от него ничего не ускользает.

— Как у тебя получилось его достать? Я тогда перерыл всю комнатушку!

— Оно было в детском доме, — отвечаю я, с трудом разлепив сухие губы.

За спиной забарабанили в дверь. Это было так неожиданно, что я вздрогнула, чуть не вскрикнула, крепко сжав обеими руками клатч. А Гордон? Он внимательно смотрел на меня, пытаясь уловить реакцию.

Мне сделалось нехорошо.

— Что пошло не так? Мы же договорились! Я прождал тебя больше 4-х часов. Думал, с тобой, что-то случилось, раз не пришла. Если ты договорилась о чём-нибудь и не можешь выполнить, то позвони или сообщи как-нибудь иначе.

— Я…

— Потом. Нужно уходить!

Он дергает меня и буквально тащит за собой, отлично ориентируясь в хитросплетениях служебных коридоров и лестниц огромного здания. Невольно я вцепляюсь в его запястье, стараюсь ослабить железную хватку, но тщетно. Черт! Когда мы все-таки останавливаемся, ноги дрожат так сильно, что я совсем не уверена, смогу ли устоять.

Пытаюсь выровнять дыхание. Вдох-выдох. Хватаю воздух приоткрытым ртом.

Успеваю осмотреться: большое подсобное помещение хозяйственного назначения с кучей распакованных и ещё новеньких настенных и напольных зеркал, компания «Hotel Décor» написано на многих коробках.

Подавив охвативший меня страх, я стараюсь внушить себе, что Марк прав — я не забочусь о собственной безопасности, и ещё, что он рядом, где-то рядом.

Гордон тяжело дышит. Рвано хватает ртом воздух, пока в моей голове прокручивается множество ужасных вариантов развития дальнейших событий. Он прищуривается. Его взгляд будто ощупывает всю меня: лицо, руки, причёску, одежду, утыкается в нитку жемчуга на моей шее и вновь возвращается к моим глазам. Неожиданно хватает за руку, больно сжимает пальцы, подтягивая меня к себе, и с такой силой впивается своими зубами в мои губы, что позже они обязательно превратятся в сплошной кровоподтек.

Меня парализует на несколько секунд. Дышать нечем.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он быстро хватает меня за запястья, больно сжимает их, не позволяя мне вырваться. Даже в полумраке помещения, замечаю тень беспокойства на лице мужчины и спешу успокоить.

— Что-то не так? — шепчет мне прямо над ухом.

— Всё хорошо… Ты… — от волнения чуть прикусываю щеку изнутри, стараясь сформировать мысли в предложения. Не получается. Немота у горла. — Хочешь … повторить?

Гордон осторожно заправляет прядь моих волос за ухо, его губы складываются в подобие улыбки… вот только она не касается пустых глаз.

— Как считаешь, всё получилось? — неожиданно спрашивает он. — У меня? У тебя? У нас?

— У нас? — переспрашиваю я, совершенно сбитая с толку. — Да… Отлично…

— Отлично, — тут же скалится он и наносит мне с размаху сильный удар по лицу. — Отлично?

От такого жестокого удара я лечу на пол, а моя голова с глухим отвратительным стуком отскакивает от большого зеркала. Оно трещит и рассыпается на бесчисленные, крупные и крохотные осколки, впрочем, по ощущениям, как и мой череп — раскалывается надвое. Мгновенная боль взрывается слепящим фейерверком: из глаз брызжут слезы, правая половина лица обращается в сплошной болевой сгусток, чуть теплая соленая жидкость с привкусом металла наполняет рот.

Щека внутри разбита или разорвана от удара зубами… Осторожно ощупываю языком это месиво.

«Катя! … Кать!» — Где-то еле уловимыми отголосками, словно эхом.

Он медленно наступает, я отползаю, пока не упираюсь в стену. Машинально шарю руками по полу в поисках осколка покрупнее. Нахожу подходящий и накрепко зажимаю в ладони, прикидывая, смогу ли защититься этим от чертового ублюдка.

Гордон опускается рядом со мной на корточки и намертво хватается за острый фрагмент зеркала в моей руке. Сжимает мою ладонь своею. До одури сильно. Переплетая наши пальцы, а между ними — кусок стекла.

Я кричу, пытаюсь освободиться, но он держит крепко.

«Катя! … Катя!»

Ручейки крови оплетают узорами наши руки… Пульсация нарастает. Рваные края осколка глубже врезаются в плоть…

Боль можно стерпеть в том случае, если обозначены границы. Однако страх их размывает, некрасиво размазывает, и тогда ты больше не знаешь, где её начало и где конец.

Перед глазами темнеет… Тошнота подкатывает к горлу… Влажный запах с оттенком металла пропитывает легкие…

«Кать! … Катя!» — Всё то, что последние дни казалось мне таким важным, вдруг сделалось незначительным и ничтожным.

Тихо скулю. Не надо больше… Столько крови вокруг!

— Смотри, — велит он, и, словно не чувствуя боли, выворачивает кровавый осколок из моих рук, ещё и ещё, до тех пор, пока я не отпускаю. — Смотри на себя! — Хватает за подбородок, заставляя меня бросить взгляд на моё же отражение. — Разве ты — она?! Ты!!! — Он не кричит — ревёт от ярости. — Но я помню! Я прекрасно помню, что всё в ней было не так. Я помню всё до мелочей! И я поправлю… Поправлю твоё лицо, чтобы приблизить его к её идеалу.

Это совсем не пафосная речь рисованного злодея!

Он подносит острый осколок к моей щеке, к краю губ, водит им по скулам, но не режет — примеряется.

Или не торопится?

Не могу выдохнуть весь страх, что сейчас застыл в лёгких. Не могу дёрнуться. Ощущаю тонкий край зеркального обломка, холодящий кожу.

«Катя! … Катя!» — Моё имя напоминает мне, что у меня есть жизнь, и она стоит на паузе.

Изрезанная стеклом рука подбирается к моей шее — он смеётся — его окровавленные пальцы скользят по ожерелью, оставляя на жемчужинах багровые разводы.

— Н-не-ет, — не плачет — воет, захлебываясь словами и слезами, — н-не-ет отличий!

На миг отстраняется. Опускает руки. Роняет осколок. Вот он — удобный момент вырваться… но я ничего не делаю. Я боюсь не выйти отсюда живой.

Когда смотришь по телевизору определенные насилия над женщиной, считаешь, что она могла бы в любом случае дать отпор и сбежать. Но когда сама сидишь под холодным лезвием и ощущаешь на себе дыхание сумасшедшего, то полностью забываешь о всякой нелепой храбрости, которая может спровоцировать смерть.

Где-то рядом топот ног… Хлопанье дверей… Крики… Со всех сторон звенит моё имя: «Катя! Катя! … Катя!».

Голоса уже на таком расстоянии, что нас в любом случае вот-вот обнаружат.

Прижимаюсь затылком к стене. Гордон сжимается, закрывает лицо руками и плачет. Я крепко зажмуриваюсь. Нет, не плачет, а воет, разрывая горло до хрипа. Навзрыд. Хохочет в потолок. Осознание непоправимой ошибки рвёт его на части.

Мечтаю оглохнуть!

Вдох-выдох. Все звуки медленно затихают. Я и не задумывалась, сколько всего слышу, пока эти звуки не исчезают из моей головы! Вдох-выдох. Больше не слышу шагов, доносящихся из паутины коридоров. Не слышу, как скрипят стекла под ногами чьих-то ботинок… Вдох-выдох.

Я больше не слышу. Ничего. И не вижу.

Только чувствую. Движение воздуха вокруг меня, легчайшие прикосновения, кто-то осторожно ощупывает меня, проверяет цела ли.

Марк. Это он. Я точно знаю. Он берёт мою израненную руку, раскрывает ладонь и кладет себе на грудь, туда, где находится его сердце.

Тишина.

Темнота.

Я ничего не слышу кроме тишины. Всё, что у меня есть, это мое собственное сердцебиение. Ничего больше.

Я стараюсь. Очень стараюсь. Я хочу увидеть его. Но моё тело меня не слушается.

Подождите-ка… Слезы начинают щипать зажмуренные глаза.

Я сосредотачиваюсь на биении его сердца, отражающегося на моей ладони, и теперь ещё сильнее, почти до боли, чувствую его близость.

Удар, удар, пауза.

Он знает, я чувствую это. Наши сердца бьются абсолютно синхронно.

Его дыхание осторожно касается моей кожи…

Концентрируюсь на своей ладони, прижатой к его груди. Ощущаю его вдох, за секунду до того, как чувствую свежесть его дразнящего выдоха в мои губы.

Тянусь к нему. Нуждаюсь в нём.

Беззвучно отвечаю на его «когда»:

— Сейчас.

И он стонет мне в рот. Чувствовать стон без звучания, ощущать, как его голос проходит сквозь меня — самое чувственное, что я когда-либо испытывала.

Слёзы вырываются наружу. Впервые за девять дней. Медленно скатываются по моим щекам к подбородку. Широко распахиваю глаза, встречаясь с ним взглядом. Пусть смотрит. Последнее, что я хочу, это прятать их от него. Мои слёзы скажут ему намного больше, в чём смогу признаться я.

* * *

Любовь не надо держать. Она не уйдёт, если это любовь.

И бороться за любовь не нужно — только за своё счастье.

Поверьте, даже из разбитой на осколки жизни, можно собрать цветную мозаику сверкающего калейдоскопа!

Конец