Глава 21

Я стою перед большим напольным зеркалом в старинной антикварной раме…

Странное дело, это зеркало. С одной стороны — самая честная вещь на свете, как в него не заглянешь — чистую правду показывает, только иногда отражение слегка искаженно лёгким слоем пыли, успевший осесть за одну эту ночь, или, скажем, отпечатками пальцев по краям, но всегда узнаваемое.

А иногда смотрю в него, а оно врёт мне всей своей холодной, натертой до блеска гладкой поверхностью! Врёт, будто напротив меня я же и стою, по ту сторону, словно там, в отражении есть точно такая же огромная гардеробная комната, вдоль стен которой тянутся полки и ряды вешалок с дорогими костюмами, рубашками, а теперь и женскими платьями. Врёт оно, будто я вовсе не одинока. Вот же она, прямо напротив меня — моя точная копия. Посмеивается зеркало, подмигивает мне бликами за то, что стою я перед ним с таким потерянным видом! Ведь там такая же гардеробная, и выход из неё есть — спальня, гостиная, прихожая, такой же лифт и вестибюль, улица… Только там я буду уже не одна. Но стоит протянуть руку, чтобы дотянуться до той другой зеркальной реальности — снова холодная и гладкая поверхность.

Вот и сейчас я стою перед этим большим зеркалом. И вот сейчас именно такой момент.

Сердце стучит у самого горла…

Это я? Потерянные серые глаза, безупречно уложенные волосы… Таким всё было и раньше? Не могу вспомнить как меня зовут… Всё это исчезло из памяти. Хочется позвать на помощь, пусть кто-нибудь посмотрит на меня и скажет, что всё в порядке!

За дверью слышу осторожные шаги, потом деликатный стук и тихий голос: «Дарья Сергеевна, можно войти?» — Имя бьётся эхом в стенах. — «Дарья Сергеевна?»

Это мне?

Молчу. Прислушиваюсь. Вдруг кто-то ответит.

Пытаюсь вспомнить, что меня сюда привело, почему я здесь, но это бестолковое занятие.

На мне платье. Маленькое чёрное платье Valentino — произведение модного искусства по цене свыше 300 тысяч рублей — почти невесомое, легкая ткань плотно оплетает руки, закрывая их до запястий. В таком был бы заметен любой изъян. Но если верить зеркалу, я… идеальна? Шёлковые чёрные чулки со стрелкой, словно переходящей в тонкий каблук. Пальто. И оно чёрное. Модное. Короткое. Элегантное. Его специально привезли откуда-то для меня, чтобы дополнить тщательно продуманный образ, искажающий реальность, заслоняющий правду.

Красивая ложь.

На шее ослепительно сверкает жемчужно-бриллиантовое ожерелье. То самое. Казалось, чёрный цвет моей одежды должен был бы приглушить перламутровый блеск крупных таитянских жемчужин, но он только подчёркивает их размер, безупречную форму и, конечно, количество бусин, акцентируя внимание на том факте, что стоимость одной такой жемчужины временами достигает баснословных шестизначных сумм.

Кто-то снова и снова, теперь уже с беспокойством в голосе, зовет меня: «Дарья Сергеевна… В гостиной вас ждет Марк Эмильевич. Дарья Сергеевна, у вас все в порядке?»

Сколько дней прошло после смерти моей сестры? Один? … Два? Неделя?

Сегодня девятый.

Мысли предательски возвращают меня ко дню похорон. День, когда я в последний раз видела себя мёртвой в гробу: мертвенно-бледные губы запечатаны навечно, белоснежный цвет волос делает и без того пергаментно-белое лицо пугающе худым. Она лежала в белых цветах, которые укрывали её тело, словно ажурное покрывало.

Белый цвет траура?

Для меня. И цвет потери для меня — белый.

Помню в глубоком детстве Машу Морозову. Она заболела. Лежала в горячке на железной кровати, приоткрыв сухие побелевшие губы, почти сливаясь цветом лица с застиранной до серости простынёй. Час? Два? Может и дольше. До тех пор, пока её не обнаружил кто-то из воспитателей.

Каждый из нас молчал. Смотрел на неё и молчал, чтобы не забрали…

Как правило, сирот направляют в больницу. Одних. В любом возрасте. Оказавшись в незнакомом месте, ребёнок очень переживает и нуждается в поддержке, но у медицинского персонала просто нет времени, чтобы уделять таким детям внимание. Вот так детдомовские дети уходят. Нелюбимые и никому не нужные. Болеют и неслышно умирают.

Почему так сложно отпустить? Почему так страшно?

Когда её увозила скорая, я забралась на обшарпанный подоконник коленками, прильнула к окну, распластав по стеклу ладошки, и провожала скромную процессию взглядом до тех пор, пока её не скрыла от меня «летняя метель». Пелена тополиного пуха, как чистый белый лист — чистый-чистый, белый-белый. Так, может быть, смерть — это только начало?

Маша Морозова из больницы больше не вернулась…

Вот и в этот раз всё, что было вокруг, словно потеряло свой цвет и сделалось белым. Снова…

За то время, что мы с Марком были на кладбище, к могиле никто не пришел. Были только мы вдвоём и снег. Белый. Вечный. Потому, что хоронили не признанную светскую красавицу, не жену миллиардера Беркутова, а Екатерину Сергеевну Иванову — одинокую воспитанницу детского дома.

И так не хотелось дышать!

Холодный ветер морозил моё лицо, постепенно превращая его в бледную маску, на которой иглами заледенели ресницы. Снег стеной мешал не только многочисленной охране, собранной на кладбище для нашей безопасности по приказу Марка, но и путал возможные планы киллеру-исполнителю.

Вот откуда это чувство потери? Острое. Странное. Щемящее. Ведь у меня же ничего не было, чтобы терять! Или было? Чувство потери не перепутаешь ни с чем. Пульсирует в каждой клетке моего тела, завязывает внутренности в болезненный узел, шипит в крови: «Потеряла, потеряла…»

То, что я стояла на кладбище, рядом с её мужем, у её могилы, заставляло меня почувствовать больше вины, чем в то утро, когда она покинула пентхаус в новых вещах, купленных для меня, и лбом поймала предназначенную мне пулю.

Мою? Возможно нет, и я слишком жадная, ведь на пулях не пишут имена…

Но Марк, и следователь, который ведёт это уголовное дело, убеждали, что покушение на меня было организованно самой Дашей. И её любовником. Этому есть доказательства: их переписка в мессенджерах и содержание телефонных разговоров.

Да, а как же Даша смогла все организовать? Марк не считает, что это было трудно — в физическом, а не психологическом плане. Когда постоянно организовываешь солидные благотворительные вечеринки, аукционы или подпольные выставки опальных художников, то подготовку убийства можно рассматривать как цепочку вполне себе заурядных действий. Найти исполнителя, поручить, разъяснить, произвести оплату.

Но очевидно же, что какой-то пункт этой идеально продуманной программы дал сбой — и убийца перепутал меня с заказанным объектом! Почему это произошло? Она что-то не просчитала? Не продумала? А, может, потому, что она организатор, а не заказчик?

Или просто вмешался случай: ведь она сама заняла моё место, спешно переоделась — это и стало её роковой ошибкой. Вероятно, убийца был предупреждён, что нас двое, и, в первый раз, увидев меня, побоялся перепутать, поэтому не стрелял. А во второй — просто-напросто решил действовать методом исключения и, зная где нахожусь я, вёл Дашу от дома в Замоскворечье до жилого комплекса «Город Столиц».

Вошла одна, а вышла совсем другая.

Возможно дополнение к его заданию было неточным: «Необходимо избавиться от изумительно красивой блондинки по имени Екатерина, которая сейчас находится в башне «Москва», где расположен пентхаус миллиардера Беркутова.»

Это задание и фото жертвы киллер вполне мог получить даже через интернет. Никакого близкого контакта с заказчиком, никаких личных встреч. Да и зачем ему это? Для него и объект и заказчик — фигуры абстрактные. Ему не обязательно знать, кто и за какие грехи заказал блондинку. Разве его должны озадачивать мотивы? Конечно нет. Его волнует только гонорар. Оплата — через анонимный электронный кошелек. Сухой отчёт о проделанной работе будет выложен там же, в мировой сети.

О, интернет, и как же мы без него жили целую вечность?!

Как заказывали пиццу, роллы, врагов?

Вполне возможно, что всё было не так, а немного иначе. Вариантов множество. Один гаже другого. Но результат один — блондинка убита. Заказчик доволен.

А что дальше?

Следователь утверждает, что в данных обстоятельствах проще выйти на заказчика, чем найти исполнителя. Я должна занять место сестры, чтобы Кристиан Гордон не узнал об ошибке киллера, и вышел со мной на связь. А уже с этого момента начнётся работа оперативников.

* * *

Сейчас я стою перед большим напольным зеркалом в старинной антикварной раме…

Больно на себя смотреть. Невыносимо. Физически сложно.

Я никогда не ненавидела неодушевленный предмет так, как я ненавижу это зеркало. Хотела бы я слышать, как оно трещит!

Подхожу ближе, заношу руку, чтобы ударить своё отражение. Кажется, что нас разделяет всего пара сантиметров: кончики носов и длинна ресниц. И все же что-то подталкивает меня этого не делать.

Сколько дней прошло после смерти моей сестры? Один? … Два? Неделя?

Сегодня девятый.

Всё знаю, но до сих пор не чувствую предательства с её стороны, потому что не понимаю, как это всё может быть реальностью.

Я смотрю на онемевший Дашин мобильник. Молчит. Эта выжидательная тишина разъедает глаза от выступающей соли…

За девять дней ни одной слезинки. И сейчас нет. Только скулы сводит. До боли. А ещё леденящая пустота где-то в подреберье, и тоска, безрассудная и безудержная, едкая, что кислота: хлебни сполна — и сожжет, изъест изнутри, не оставив ни плоти, ни костей.

Чувствую руки на своих плечах. Марк. Я не услышала, как он подошёл. А может, не хотела слышать…

Мой взгляд цепляет его движения, кожа на затылке — ловит дыхание.

Хочу накрыть его ладони своими, но когда мои пальцы оказываются совсем близко от его рук, я понимаю, что не могу. Не могу пересилить себя и дотронуться до него. Нас разделяет ничтожное расстояние, в зеркальном отражении я могу разглядеть даже безупречную машинную строчку его роскошного костюма, но что-то всё равно удерживает меня от этого прикосновения. Он ждет. А я тяну время… Не могу.

Выругавшись, прижимает меня к себе настолько близко, будто боится, что я исчезну.

Это так глупо. Куда я могу исчезнуть, когда больше не имею прав на собственное тело и личность?

— Кать… — на выдохе шепчет он.

Зарываюсь лицом в свои руки. Время остановилось. А сердце треснуло и раскололось на миллион осколков только от звука его голоса.

— Всё это закончится, я обещаю! — тихо произносит он.

Ох, моё бедное сердце! Даже слышать, как он говорит — это слишком для меня! Каждое его слово может поставить меня на колени. И это вовсе не из-за тембра его голоса или того, что он мне говорит, а потому, что он выбрал именно этот момент, чтобы заговорить со мной впервые за девять дней.

Последнее, что он сказал мне после похорон: «Просто скажи мне, когда…»

С того самого момента я наказываю себя. Наказываю его.

За эти дни я хотела заговорить с ним… но упорно молчу. Одной мысли о том, что всё решает только один точный выстрел, достаточно для того, чтобы удерживать меня от произнесения этого единственного сближающего короткого слова. Мне кажется, что чем дольше я молчу, тем больше у нас с Марком есть времени…

— Ты устала, — мягко говорит он. — Я знаю. Но твое присутствие на сегодняшнем благотворительном вечере просто необходимо. Я буду рядом.

Не хочу. Но разве есть выход?