Глава 20

Не знаю о чём разговор, но голос Марка звенит от недовольства. Любопытно. Краем глаза я вижу, что он то и дело посматривает в мою сторону. А когда я делаю то же самое, и наши взгляды встречаются, его губы складываются в обольстительную улыбку, как всегда переменчивую, в которой и страсть, и злость, и тревога, и желание.

Вот он бросает неопределенный взгляд на Богдана, морщит лоб, но ничего не говорит и возвращается. Открывает было рот, но тут же закрывает и хмурится. Вместо слов накрывает мою руку своей и сжимает мои пальцы…

Я смотрю в его глаза и вижу в них свое отражение. Он наклоняется ко мне, и я жду, что он меня поцелует. Но он лишь утыкается носом в мои волосы и с чувством вдыхает их запах. Его телефон гудит, однако он выключает его, не взглянув на экран.

Мне не по себе. Марк что-то недоговаривает. Проблема вышла из-под контроля?

Я не вижу, слышу звук открываемых дверей лифта, а ещё звонкий стук каблуков таинственной гостьи по мрамору пустого холла….

Цок-цок-цок. Чётко и твёрдо.

Прямо по нервам.

И следом нежный голос:

— Ну здравствуй, любимый муж! — Каждая нота Дашиного голоса — до мурашек! — Сестрёнка! Какой неприятный сюрприз!

Она проходит, покачивая бёдрами, на ходу расстегивая коротенькую шиншилловую шубку, и сбрасывает её прямо в руки Богдану, женственно поведя плечами. Требовательно, нагло, по-хозяйски. Весь её вид так и вопит, какая же я неблагодарная тварь. Все правильно. Для неё я — женщина по ту сторону морали.

Я всеми фибрами предчувствую скандал, который коснётся и меня.

Вздрагиваю.

Глядя на Дашу, чувствую себя так, словно меня застали на месте преступления с поличным, и всеми силами стараюсь сменить выражение лица на равнодушное. Не получается. К горлу подступает комок. Делаю попытку встать, но Марк тут же накрывает мою ладонь своей, немного, но не сильно, сжимая, отдаёт мне молчаливый приказ остаться на месте.

Этот жест не укрылся от Дашиных глаз, и её красивое, всегда безукоризненно безупречное лицо исказилось — словно фарфоровая маска на секунду треснула, надломилась, обнажив оголённые нервы…

— Ну, зачем тебе моя жизнь? Ты же ничего о ней не знаешь, потому что никогда в ней не жила! — Она обхватила себя за плечи руками, акцентируя внимание на тоненьких запястьях, словно защищаясь от самого звука моего голоса, хрупкая и эфемерная, словно теперь лишь половина личности. — Моя жизнь — зеркало, в которое многим не захочется смотреться. Хочешь примерить? Грубые швы изнанки такой жизни натрут тебе мозоли по всему телу. — Она ни разу не отвела своего взгляда. — Ты не готова к ней. Не готова к ЕГО любви! Я не хочу выпрашивать у него ни одной минуты: пусть будет со мной столько, сколько хочет и может. Пусть его руки обхватят крепче, чем позволяют нормы морали, пусть давят и оставляют синяки, лишь бы продолжали обнимать! Самое парадоксальное заключается в том, что я, как оказалось, полюбила в нём именно тот безумный кусочек, без которого теперь мне нечем дышать.

Она так хочет любить его, а может и правда любит?

Я ей не верю, хотя она говорит правду. И Марк ей не верит, хотя тоже слышит правду.

Так тихо, что слышно, как заскрипел стул: Марк откинулся на его спинку. И больше ни одного движения, ни одного слова: Марк и Даша глядят друг на друга: он — с ледяной пронзительностью, казалось бы, бесстрастно, но я знаю, вижу — зол как чёрт, она — с безусловной покорностью.

Перевожу дыхание. Он не смотрит в мою сторону. Даже по касательной взглядом не задевает.

Что будет делать она? Что будет делать он? Может, мне надо уйти? … Или остаться?

Мысли путаются. Взвинчиваю себя и слегка сгибаю пальцы под его ладонью, пытаясь высвободить свою руку, но ледяной блеск в его голубых глазах заставляет меня отказаться от этого намерения.

Тишина разъедает нервы.

Я вижу, как нервно дернулось Дашино горло в попытке проглотить обиду: тонкая, почти полупрозрачная кожа на нём натянулась, пульсация голубой жилки на длинной шее стала заметна глазу, я наблюдаю, как от страха расширились её зрачки, больше не возвращаясь в прежнее положение.

Она боится. И Марк видит, как она боится.

— Ты игнорируешь моих адвокатов. Им нужно утрясти лишь некоторые формальности. — Его рот сжат в тонкую линию. — Юристами составлено довольно щедрое мировое соглашение о разводе. Кроме недвижимости, автомобилей, яхт, частных самолетов и части коллекции произведений искусства — ещё 4 % акций моей компании в обращении. На сегодняшний день их активы стоят более 35 миллиардов долларов. Тебе нужно только подписать.

Даша замотала головой из стороны в сторону, будто бы убеждая саму себя в чём-то, не вникая в то, что Марк говорит ей: тоненькая бледная шейка, казалось, вот-вот переломится. И мне до слёз захотелось подойти к ней, остановить, сжать её лицо в ладонях, и, наконец, прекратить всё это!

— Р-А-З-В-О-Д. — Она проговаривает это слово по буквам, словно осторожно пробует его на вкус языком.

Вместе с тем, она с неподражаемой грациозностью вскидывает голову, и теперь в её взгляде нет ни намёка на чувства. Я ожидаю увидеть в серых глазах обиду, но её там нет и в помине — только холодный расчет. Сейчас она обдумывает каждое его слово, соображает, когда и как лучше ответить. Неожиданно её губы растягиваются в неуместной улыбке.

Резкая перемена. Контрастная. Создается впечатление, словно я пропустила несколько важных сцен, выпала из реальности на какое-то время. Поразительная смена образа и роли.

— Наш спор будет самый дорогой в истории мировых разводов… — Она делает паузу, словно анализируя сказанное. — Только мне этого мало. Мне нужен статус. Статус жены Марка Беркутова, которого ты меня лишаешь! — её рот выплёвывает слова, будто пули из автомата в одиночном режиме.

— Звучит так, будто ты шантажируешь жизнь. — Прозвучало это так отстраненно, чтобы Даша четко усвоила: он с ней возится, только пока ему не надоест.

Вижу, она старается держаться уверенно, как и всегда, вот только её руки, выбивающие дробь на столешнице барной стойки, выдают волнение с головой. Собственная блеклая беспомощность её так нервирует, что это уже невозможно скрыть. Она следит за направлением взгляда Марка, вычисляет точку, куда он смотрит, и останавливает ритмичные движения своих пальцев, а затем и вовсе отходит от нас, по-хозяйски направляясь в сторону бара.

Выбирает бутылку многолетнего виски и, открыв её, подносит горлышко ко рту, делает несколько больших глотков содержимого.

— Не устраивай сцен.

— Повод есть. Пожалуй, даже поводов более чем достаточно.

Звон битого стекла. Бутылка разбивается на тысячу мелких осколков. Остатки коллекционного алкоголя разливаются по полу.

С совершенно невозмутимым видом Даша перешагивает через битое стекло, подходит к пакетам, логотипы которых узнают во всем мире, и методично исследует их содержимое, бестактно шурша дорогой бумагой тишью.

— Ты всегда покупал только такие вещи, в которых я буду чувствовать себя отлично, причем сразу.

Я успеваю только сдавленно сглотнуть, тогда как она начинает расстегивать свое платье, смотря Марку в глаза. Медленно, пуговку за пуговкой, ладная фигурка двигается, обнажая линию ключиц, стаскивает плотную ткань, оставаясь в восхитительном полупрозрачном нижнем белье из французского кружева. Такая хрупкая. Бледная. Очень. Не надо ей никакого наряда — во всем выглядит так, будто из стекла.

Марк. Наблюдаю за ним. Леденею. Вижу, как обводит её взглядом. Прямо. Жестко.

А если и он ещё испытывает к ней что-то?

Я не уверена, хочу ли получить ответ. Некоторые ответы гораздо хуже неизвестности.

Пытаюсь отвернуться. Честно — пытаюсь. А не могу. Ничего не удается, не выходит…

Проклятье!

Хочется выразиться гораздо грубее.

Меня разрывает от желания выйти прочь… Глаза щиплет.

— Уходи, — хриплый голос Марка, как раскат грома.

Он сказал это мне? Или ей?

Я не рискую встать и выйти. Я хочу ему верить. Очень хочу. Пока пальцы Марка сжимают мою руку, я должна быть рядом с ним. Надеюсь. Глупо, да? До жути наивно. По-дурацки.

Кажется, слышу бой своего сердца. Четко. Удар за ударом. Прямо по моим вискам бьет. А ещё, тихий полувздох. Её. Только Даша могла позволить себе так пораженно всхлипнуть! Чуть. Совсем слегка. Трогательно.

Она не рискует перечить. Не глядя, достаёт первую попавшуюся вещь и прямо с магазинной биркой надевает на себя. Но даже не глаженное бежевое платье из коллекции Christian Dior выглядит на ней просто потрясающе. Размер подходит идеально. Вроде простое, без особых изысков, но элегантное. Все контуры подчеркнуты. Все изгибы выделены. Следом натягивает найденное там же неотпаренное пальто. Мятый шарф Burberry и тоже прямо с оригинальной биркой бренда теперь скрывает её шею…

Всё эти слишком спешные движения выдают в ней отчаяние. Пусть это глупый и бесполезный, но протест. Даже так. И тут. На самом краю. Нет. Теперь уже далеко за краем.

Марк мрачнеет сильнее с каждой проходящей секундой. Я холодею.

Вдох. Выдох.

Еще. Опять.

Закрываю глаза. Не хочу видеть, как она уходит, не хочу смотреть ей вслед. Я должна радоваться. Наверное, должна. Но радости нет. Ни капли. Волнение вгрызается в грудь. Безотчетное, бесконтрольное — оно завладевает моим сознанием, пронизывает, заполняет до краев. Что-то здесь не так. Ощутимо. Явно. Пробую понять причину собственных эмоций, но не могу объяснить их с логической точки зрения.

— Ты должна оставить его, — Дашины слова, брошенные мне напоследок, режут воздух.

— Я не могу.

— Тогда ты будешь любить его до смерти!

* * *

На улице сыплет снег. Суета. Машины снуют туда-сюда. Люди торопятся, бегут. Целыми днями стоят в пробках, спят в автобусах и метро, слушают музыку, читают. Город живёт. Одна она выходит из-под ультрасовременного стеклянного навеса небоскреба «Москва» и останавливается. Замирает, будто обдумывает свои дальнейшие действия.

Проблема выбора заключается в извечной иллюзии, что этот самый выбор у нас есть. Никогда и ничего нельзя изменить. Вообще, ничего и никогда!

С каждой минутой снегопад всё усиливается, пока, кажется, даже воздух не становится чем-то белым и подвижным.

В такую погоду никаких следов не останется!

Хрупкая фигурка девушки в дорогом пальто выглядит не хорошо и не плохо, а странно, совсем крохотной и одинокой на фоне этого огромного архитектурного монстра из стекла и бетона. Бледная. Ледяные снежинки тут же оседают на необычных жемчужно-белых волосах тончайшим слоем серебристой изморози, ещё больше подчеркивая ирреальность видимого.

Она стоит и, кажется, никак не реагирует на жизнь вокруг. Стоит. А через секунду — лежит навзничь с еле заметной дыркой во лбу. Только облачко пара срывается с губ и инеем оседает на помертвевших щеках.

Никогда не знаешь, какой сюрприз приготовит тебе судьба…