Эпилог
— Марусенька, поздравляю тебя, — Матвей Игоревич обнимает меня, и я с удовольствием обнимаю его в ответ, — это успех, я, собственно, и не сомневался в тебе… Еще в том городе, на набережной, когда увидел твои акварели, сразу подумал: “У этой девочки большое будущее”.
— Только благодаря вам… — искренне отвечаю я.
— Да ну причем тут я! — машет ладонью Холодов, — я — всего лишь огранщик, умеющий работать с природными алмазами, умеющий вытачивать из них бриллианты. Если в руки попадается пустая порода, из нее, конечно, можно выточить что-то удобоваримое, но блеска настоящего сокровища у нее никогда не будет. Ты — сокровище, Марусенька.
— Ох…
Я не знаю, что сказать, просто смаргиваю набежавшую слезу.
Холодов умеет растрогать.
Впрочем, он и поругать виртуозно может. За эти два года, что обучаюсь в его студии, я чего только от него не слышала.
В основном, не такое лестное, на самом деле. Потому его слова сейчас особенно ценны.
Я осматриваю гостей галереи, самой популярной в городе, и в который раз удивляюсь какой-то нереальности, иллюзорности происходящего.
Мне все еще не верится, что это происходит со мной.
Так и хочется найти где-нибудь зеркало, посмотреть на отражение и спросить: “Это ты, Маруся? Это в самом деле ты?”
И ждать ответа. Хоть какого-то.
Нервно поправляю прическу, провожу ладонью по платью, чуть тормозя на животе. Вполне заметном. Скорее всего, меня уже со всех ракурсов сфотографировали, и вопросы про мое интересное положение все впереди.
Хотя сильно сомневаюсь, что Каз хоть одного журналиста ко мне допустит с подобными замечаниями.
Он и на эту выставку прессу отбирал так тщательно, что это стало отдельным инфоповодом…
— Марусенька, тебе необходимо познакомиться с Вахтангом, — прерывает мои размышления Матвей Игоревич, — у него целая сеть галерей по стране, и он желает заполучить тебя… Твои картины, вернее.
— Да я бы и первый вариант с удовольствием рассмотрел, — густой голос за спиной заставляет обернуться.
Вахтанг высокий и очень даже импозантный, из тех мужчин, что с возрастом приобретают определенный шарм и лоск, привлекательный для женщин.
Я это отмечаю автоматически, улыбаясь приветливо и старательно не обращая внимания на очень даже заинтересованный мужской взгляд.
Немного нервно повожу плечами, надеясь, что поблизости нет приятелей Каза, умеющих блюсти собственность своих друзей так, словно это их честь задевает.
Были уже инциденты. Хватит, пожалуй.
Только не на открытии моей персональной выставки, при меценатах, приглашенных Холодовым из столицы.
Казу глубоко наплевать на любые регалии, когда дело касается меня или нашего сына. И репрессии могут быть крайне жесткими. А я хочу развивать свой успех, а не становиться пугалом во всех арт-кругах.
Все же, иногда наличие крайне ревнивого мужа очень сильно мешает карьере… Это один минус… В море несомненных плюсов.
Хорошо, что Каза нет здесь, думаю я, не успевая вовремя забрать руку, поданную для приветствия, и глядя, как Вахтанг ее целует, со значением рассматривая меня.
— Когда я ехал сюда, то был в первую очередь впечатлен вашими работами, — урчит басовито Вахтанг тембром профессионального соблазнителя, — но, если бы я знал, насколько у этих потрясающих акварелей невероятная создательница, клянусь, я бы выскочил из поезда и побежал впереди паровоза!
— Такая возможность все еще есть, — знакомый голос заставляет вздрогнуть, поворачиваюсь, натыкаюсь на жесткий сканирующий взгляд мужа.
Он стоит в паре метров от нас, когда успел подойти, непонятно, вот только-только на горизонте никого не было!
Каз смотрит на мои пальцы, все еще захваченные в плен Вахтангом, чуть заметно подрагивает ноздрями…
И я понимаю, что сейчас мой изысканный прием, с такими перспективными гостями, будет просто уничтожен!
В панике пытаюсь забрать ладонь у Вахтанга, но тот хмурится и удерживает.
Каз наблюдает за этим, мягко и безумно улыбается, по-волчьи сверкнув белыми клыками, и мне становится совсем страшно!
Оглядываюсь по сторонам, вижу стоящего неподалеку Ара, что-то шепчущего на ушко глубоко беременной Ляле, умоляюще заламываю брови, глядя на него.
Ар ловит в фокус мою мольбу, стреляет взглядом на Каза, молча, страшно, неотвратимо двинувшегося в нашу сторону, и успевает, как всегда, вовремя:
— Матвей Игоревич, — солидно басит он, ловко вклиниваясь между мной и Вахтангом, — а я вот хотел спросить кое-что…
Я пользуюсь моментом, разворачиваюсь к Казу как раз вовремя, чтоб перехватить его.
— Милый, я так пить хочу!
Он тормозит на полном ходу, смотрит на меня, и в его взгляде яркое безумие, такое огненное, завораживающее.
— Пить? — он осматривает меня, хмурится, безумие в его глазах чуть притухает, — устала? Пошли уже отсюда.
— Да, пить… Пойдем, пойдем…
Увлекаю его в сторону фуршетного стола, поглаживая по напряженному предплечью, болтаю, стараясь переключить:
— Как там Андрюша? С кем ты его оставил?
— С Ланкой и Вальчиком.
— О…
— Ей надоело тут, и Вася ее увез.
Я киваю.
Моя сестра не особенно любит тусовки, тем более, на последнем сроке это и тяжеловато. А Вася, норовящий ее исключительно на руках таскать, исполняет любой каприз сестры. Я иногда даже думаю, что по степени безумия он Каза может переплюнуть.
И очень радуюсь за сестру. Ей нужен был именно такой мужчина, умеющий принимать решения, умеющий оберегать и любить. Это награда ей за все годы мучений, беспросветности с гнидой Сергеем. Ее бывшего мужа, кстати, карма все-таки настигла, он проиграл все деньги, что украл у родного сына, и его сильно избили какие-то подонки. Избили так, что он оказался в инвалидном кресле.
И нет, мне его не жаль. Прежняя Маруся, быть может, и посочувствовала бы ему, но я уже давно другая. Злорадства нет, и желать я такого никому не буду, но сочувствовать… Увольте.
Он попрекал жену тем, что она родила ему ущербного ребенка, попрекал сына инвалидностью… И сам стал инвалидом. Так бывает. Земля — не всегда круглая. Встречаются на ней и острые углы.
А Вальчик, кстати, уже вполне самостоятельно и ровненько ходит. Операцию успели сделать вовремя. И реабилитация помогла. Сейчас он занимается плаванием, делает в этом поразительные успехи. И я рада за него, так рада!
И за Ланку тоже. И за ее шерстяного монстра, Васю Буйвола, в миру оказавшегося вполне успешным предпринимателем, владельцем собственного охранного агентства. Просто удивительно, как выражение лица меняет человека! Когда он смотрит на Ланку, словно изнутри светится…
— Пей, — прерывает поток мыслей Каз, — и валим отсюда.
— Я не могу, это моя выставка, ты что? Тут нужные люди…
— Да… — задумчиво косится он на Вахтанга, с интересом принимающего участие в разговоре Ара и Холодова, — я вижу, очень нужные…
— Прекрати! — гроза уже миновала, Каз пришел в себя настолько, что способен нормально воспринимать критику, и я луплю его ладонью по каменному плечу. Отбиваю себе пальцы, шиплю.
Каз тут же перехватывает мою руку, принимается целовать отбитые подушечки. И приговаривать:
— Нечего позволять всяким нужным людям себе ладошки облизывать… Это что такое вообще? А если б я не приехал? Это хорошо, что Ар звякнул, что тут полно уродов, тебя глазами раздевающих…
— Так и знала, что это ваша святая троица опять! — с досадой пытаюсь я вырвать руки, — не Хазар, так Ар, не Ар, так Вася! С ума сошли совсем со своей ревностью! Ну Хазар, понятно, ему Анька нервы треплет, и он ей тоже… Ну а вы-то чего? Я же повода не давала никогда! И Ляля. И уж тем более Ланка!
— Знаешь, Марусь… — Каз неожиданно останавливается, прикладывает мои пальцы к своей колючей щеке, смотрит серьезно, — мне иногда так страшно… Ты не представляешь… Ночью просыпаюсь и тебя взглядом ищу все время. Ты помнишь, с Андрюшкой в детской как-то уснула, так я, когда тебя в кровати не нашел среди ночи, думал, сердце остановится… Прямо как тогда, два года назад…
— Не вспоминай… — шепчу я, вздрагивая.
— Не могу… Никогда не забуду… Пришел, а у тебя палата пустая… Я подумал, что ты… Что с тобой что-то… Всех перетряс, и Аньку тоже. Мне потом Хазар за это отдельно по роже настучал, но плевать было… Если бы она не сказала, по какому маршруту ты уехала, я бы… Черт…
— Мне надо было, ты же знаешь… — шепчу я, не оправдываясь, но все равно очень остро чувствуя его эмоции.
Мы как-то научились это делать за два года совместной жизни. Наверно, все дело в том, что когда металл плавят огнем, то частички пламени остаются внутри холодной заготовки. И молекулы металла проникают в огненную стихию.
— Я знаю… — так же, шепотом, отвечает мне Каз, — и мне, как выяснилось, надо… Родню нашел… — криво усмехается он.
Я только вздыхаю.
Да, сходство Алекса и Каза, оказывается, имело под собой вполне реальные обоснования. У них была одна мать. Правда, отцы разные, и тем удивительней такая сумасшедшая похожесть. Каз провел расследование и нашел свою родную бабку, вырастившую Алекса. Их мать никогда не отличалась примерным образом жизни, гуляла, детей рожала, правда, в живых остались только двое. По крайней мере, про других Каз так и не смог выяснить ничего. Его самого мать бросила на улице сразу после родов, и никогда про него не вспоминала, не говорила никому, даже родной матери. А младшего, Алекса, родила в доме у своей матери. И, возможно, этим спасла ему жизнь. Вскоре после родов она снова загуляла и погибла, глупо, по-пьяни замерзнув на улице.
Невероятно грустная история, и я иногда думала, что зря Каз вообще решил ее раскопать. Бабка его сейчас в глубоком маразме, Каза при встрече назвала Алексом… И он больше туда не ездил. Насколько я знаю, он нанял человека, который помогает бабке, обеспечивает ее материально. Но встречаться больше не хочет.
— Марусенька… — зовет меня Холодов, но предусмотрительно издалека, видно, Ар успел провести разъяснительную работу. Да и вообще, Матвей Игоревич был свидетелем парочки не особенно хороших ситуаций, когда ревность Каза зашкаливала все возможные пределы, и потому сделал нужные выводы, — я бы хотел все же переговорить…
Каз мгновенно собирается, глаза сверкают злобно и жестко, он прижимает мои пальцы к своей щеке, шепчет яростно:
— Маруся, никаких мужиков, поняла?
— Да боже, кому я нужна на пятом месяце? — закатываю я глаза, показательно поглаживая живот.
— Всем нужна, — хрипит Каз, — и мне — особенно…
Я таю от огня в его глазах, и почему-то думаю: а было бы у нас это все, если бы когда-то очень давно он не увидел в интернете чужой портрет незнакомой художницы, так сразу и намертво запавший ему в душу?
Хотя, зачем об этом думать?
Частица “бы” — ложная.
А местоимение “мы” — реальное.
И оно у нас есть сейчас.