Глава 30

Утро на травах выдалось просто божественным. Лёгкий туман поднимался над сонным прудом, сверкающим мелкой рябью солнечных бликов, разбуженной прыгнувшими в неё с разбега телами — Стасу и Дане не терпелось освежиться. После душной похмельной ночи в комнате Севера, после бегства от бабушки Прасковьи, прохладная вода пруда показалась просто подарком небес. И они плескались, как дети, прямо в одежде, плавали наперегонки и играли в догонялки, а после целовались долго и страстно, настигнув друг друга, не в силах сдерживать порывы прикасаться друг к другу. А после лежали рядом, на мягком ковре из трав, и, держась за руки, смотрели в бездонное голубое небо, грозившее затянуть их в свою глубину. И жизнь потихоньку налаживалась. Впереди ждала взбучка от деда Максима и голосовая атака бабушки Прасковьи, но это после. Сейчас же им хотелось наслаждаться этим мигом, этим небом, этой жизнью. И ни о чём кроме того не думать.

Но Данке взбрело в голову нарушить эту идиллию.

— Стас, что же нам делать дальше? — спросила она. — Уехать мы не смогли, а жить здесь нам не дадут…

Парень нахмурился, сосредоточенно сопя — обдумывая что-то.

— Тебя они больше не тронут, обещаю. — самоуверенно сообщил он. — А вот по какой причине мы не можем отсюда свалить, ещё стоит разобраться. И про Сашку тоже я не успел выяснить. Брат тоже был с ними некоторое время назад, а потом пропал окончательно.

— Я слышала что-то, — Дана, почувствовав, что Стас напрягся, в знак поддержки погладила его по руке. — Мне очень жаль… Север молчал, борясь то ли с приступом душевной боли, то ли ярости. А после не выдержал. — Катька рассказала кое-что о нём… Ничего конкретного, но есть надежда, что он жив. Только никто не знает, где он. А, может, знают, да не говорят. Это ж волки… Хищники, мать их. А Катька сказала, что Сашка — их альфа. Дана смотрела на Стаса недоверчиво, словно желала возразить, но при этом боясь задеть его чувства. — Когда он пропал? — Пять лет назад. — от Даны не укрылся и этот тяжёлый вздох. Ей хотелось хоть как-то поддержать, разделить боль любимого, и она прильнула к Стасу всем телом. — Но, знаешь, насколько я смог понять, пока жив действующий альфа, новому не бывать. А, значит, он жив, но попал в беду. Или… я не знаю, малыш. Но очень хочу его найти. Он же мне как отец был. Тяжело… — Значит, мы найдём его! — воодушевляюще вскликнула Данка. — Если он здесь, в Садах, мы его отыщем. Только не надо, пожалуйста, больше этих баек про оборотней! Стас усмехнулся. — Баек, ага… Не буду, малыш. Он нехотя поднялся на ноги, протянув руку девушке. — Пора идти с повинной. Твоя бабушка нам не простит… — Позову в адвокаты Сеньку. — усмехнулась Данка. — Тем более, что у неё на нас большие виды с твоей легкой подачи… — Удочерим, делов-то.- легко отмахнулся он, будто вопрос уже был решён. — Адвокаты знакомые имеются…

— Ты серьёзно?…

— Конечно. — Стас был невозмутим. — Чей не в игрушки играем. Только бы выбраться из этой чёртовой западни.

— Есть мысли? — с надеждой спросила Дана.

— Нет. — честно признался Стас. — Можно попробовать повторить маневр. Но маловероятно, что это прокатит. Поэтому надо искать решение проблемы здесь, откуда всё началось… Пошли.

Но вместо того, чтобы идти, он вновь привлёк Данку к себе и, одарив, поцелуем, серьёзно произнёс.

— Запомни: я с тобой всегда, и никто мне больше не нужен. И, пока я жив, буду сражаться за тебя до последнего. Никто, слышишь? Больше никто не посмеет причинить тебе вред. Не бойся. Ладно?

Дана кивнула и улыбнулась ему, потерявшись носом о нос Стаса. Боже, какой мужчина ей достался!

Хорошо, что она не прибила его в детстве, иначе как бы ей сейчас жилось без него?

Она уже просто не представляла.

Дана вручную драила деревянный пол в доме бабушки, прокручивая в уме все произошедшие в последнее время события. Прасковья встретила её хмуро, не произнеся ни слова, и теперь показательно не разговаривала, ну да ладно. В тишине лучше думается. А внутри клубились смешанные чувства радости и неопределённости, жгучей любви и подогретой страхом ненависти. Пусть Катька сама пришла к ней и во всём призналась, рассказав правду, но ведь это ничего не меняло. Она желала ей смерти. Она пыталась её убить, пусть и чужими руками. Из-за дверей раздался чей-то громкий плач, и Дану почти прострелило: Сенька! Бросив тряпку, она выскочила в прихожую, но бабушка её опередила. Девочка, задыхаясь частыми и громкими всхлипываниями, пыталась что-то объяснить. Девушка почти ничего не понимала, а вот до Прасковьи дошло быстрее. — Бабушка… это… не дышит, она что-то выпила, таблетки, и теперь не просыпается! — Ох, горе! — тут же запричитала Прасковья, накидывая платок на голову и обуваясь. Данка с Сеней выскочили следом, причём девочка не прекращала ни на секунду всхлипывать. Дом Сенькиной бабушки находился через три дома, и уже вскоре они настигли его. Девочка замерла на пороге, доверяя взрослым разобраться в ситуации, или просто от страха. Но так было лучше. Нечего ребёнку в этом участвовать. Убранство совершенно неухоженного дома встретило их унылой обстановкой, ободранными стенами и тошнотворной смесью запахов застарелой мочи и корвалола. Хотелось зажать нос и поморщиться, но жизнь человека была сейчас важнее. Если, конечно, человек ещё был жив. Грузная женщина преклонных лет лежала на старинной кровати, в куче давно нестиранного тряпья, что когда-то было постельным бельём, и не шевелилась. Прасковья осторожно коснулась её, пытаясь разбудить, но реакции не последовало. И это было реально страшно. — Неужто померла? — бабушка растерянно взглянула на Данку, забыв про все обиды. Девушка, порыскав глазами, отыскала лежащее на старинном комоде небольшое зеркальце, и, схватив его, поднесла его к губам бледной женщины. — Дышит! — воскликнула, лишь зеркальце покрылось паром. — Дышит, ба! Вызывай скорую! В тот же миг женщина зашевелилась и слабо застонала. — Пить. — попросила она, и Прасковья бросилась выполнять её просьбу. Дана же, помогая той подняться для глотка воды, приобняв за плечи, почувствовала, как Степановну начинает колотить дрожь, а после открылась рвота. Сейчас было не до брезгливости, и пока Прасковья причитала и охала, Дана мужественно удерживала старушку за плечи. Мельком глянув на привлекшее её внимание своё же запястье, она едва не разжала руки: витиеватый узор обычно невидимой татуировки светился лунным светом, словно он выделял какую-то особую силу.

«Лечит» — пронеслась в голове почти что сказочная мысль, А у самой других объяснений не находилось. — Вызывать? — переспросила Прасковья. — Из Ломовки быстро доедут. — Вызывай! — поторопила Данка. — И скажи, чтоб поторопились… Наконец, тошнить Степановну перестало, и она обессиленно рухнула на постель, находясь в сознании, но не реагируя на вопросы. Сенька, всё это время мявшаяся в дверях, с надеждой взирала на Дану и боялась войти. — Ну, чего ты ревешь⁈ — прикрикнула даже на неё девушка. — Живая твоя бабушка, видишь же… — А если помрёт? — вновь затянула Сенька, заревев. — Меня в детдом сдадут! Ах вот она о чём переживала. Оно и понятно, бабка-то, больная и хворая, была ей родственницей лишь номинально. Но по закону всё так, умри сейчас Степановна, ребенком сразу опека заинтересуется, начнут выяснять что да как, а об итоге даже Сеньке известно — детдом. Ибо любой казённый дом в данном случае лучше пребывания с родной матерью-алкашкой. И не важно, что всё это время Есения на содержании да под приглядом всей деревни была, а не Степановны. Закон есть закон. — Не сдадут. — твёрдо пообещала Данка, поверив даже самой себе. — Помнишь, что Стас сказал? Сеня кивнула, немного успокоившись. Но тут же спохватилась. — А вы же поругались! — Милые бранятся — только тешатся. — подмигнула она девочке. — Не переживай, всё в силе. Сенька, выдохнув, присела на порог. Кажется, за своё будущее она теперь была спокойна.