Глава 17

Адам и сам не понял, как ноги принесли его в незнакомый дворик одного из старых домов в центре города. Остановился, пробегая глазами по всему, что его окружало. Скамейки у подъезда, детская площадка, ряды деревьев по всему ее периметру. И в этот утренний час здесь — только несколько мам и бабушек с детьми.

Он смотрел, как дети носятся по площадке — искренние, непосредственные, беззаботные. Пара малышей, пыхтя от стараний так, что изо рта вырывались облачка пара, пытались скатать из свежевыпавшего снега ком — наверное, чтобы сделать из него снеговика. Однако белый пласт был настолько тонок, что к кому, не меньше, чем снег, лип мусор и старые пожухлые листья. Но детям было все равно. Они умели находить удовольствие в самых простых вещах.

Детский смех разбудил в Левандовском что-то бередящее душу, почти забытое, старательно им запрятанное на самые ее глубины. Ему бы развернуться сейчас и уйти, но он продолжал стоять, прислонившись спиной к одному из деревьев. И впервые за много лет позволил себе вспомнить.

Вот он — семилетний мальчишка, первоклассник, очень гордый тем, что у него есть новое пальто, почти как у папы, в котором он чувствовал себя совсем взрослым. Эту обновку сшила мама — Адаму всегда казалось, что нет ничего, чего бы мама не умела. Часто он мог просто сидеть и, как завороженный, наблюдать, как из-под ее пальцев появляются разноцветные аккуратные ряды искусно сплетенной в узор шерсти — будущего шарфа или свитера. Или играть у маминых ног, пока она, напевая, строчила на машинке, создавая вещи, каких ни у кого больше не было. Адам всегда гордился своей мамой, не испытывая никакого сожаления, что львиная доля того, во что был одет — не купленная новая одежка, а сшитая мамой из старых отцовских вещей. Несмотря на то, что жили они достаточно скромно, Адам помнил первые семь лет своей жизни как очень счастливое время.

А потом мамы не стало. И вместе с ее уходом детства не стало тоже.

Отец замкнулся в себе, а Адам — в учебе. Особенно хорошо ему давалась математика. Арифметические задачи понять было гораздо проще, чем то, почему мамы больше нет.

— Ты кто? — ворвался в воспоминания звонкий детский голос.

Адам взглянул вниз — запрокинув голову, на него с интересом смотрел мальчик лет четырех, в синей курточке и белой вязаной шапке со смешным помпоном. Левандовский присел на колени, чтобы быть с ребенком примерно на одном уровне, и задумчиво потер переносицу, думая, как ответить на простейший, казалось бы, вопрос. На пальце бледным белёсым светом сверкнуло кольцо и, покачав головой, Адам честно признался:

— Я — дурак.

Ребенок посмотрел на него серьезно и сказал:

— Это — плохое слово.

— Ты прав, — улыбнулся Левандовский и протянул ребенку руку: — Меня зовут Адам. А тебя?

Маленькая детская ладошка нырнула в его огромную ладонь и Адам осторожно ее пожал.

— А я — Боря.

— Очень приятно, — ответил серьезно Левандовский.

— А ты откуда? — спросил Боря, с любопытством его разглядывая. — Я тебя раньше не видел.

Адам пожал плечами:

— Забрел… случайно.

— Мама говорит, что нельзя уходить далеко от дома одному.

— И это правильно. Но мне можно, я уже большой. — Левандовский поймал себя на том, что все ещё улыбается.

— Боря! — рядом раздался укоризненный голос и подошедшая к ним молодая женщина взяла мальчика за руку. — Не приставай к дяде. Извините, — обратилась она к Адаму. — Он чересчур общительный.

— Ничего, — ответил он, поднимаясь на ноги. — У вас чудесный ребенок.

— Спасибо. — Женщина чуть помедлила, а потом повернулась, чтобы увести сына. — До свидания.

— До свидания, — ответил Адам. — Пока, Боря.

— Пока, — ответил мальчик и помахал ему рукой на прощание.

Левандовский же смотрел, как они уходят и думал о том, так ли уж страшно иметь семью.

Да — потому что страшно терять.

И нет — потому что в детях продолжалась жизнь.

Не в фирме, которую ему даже некому будет оставить. А в тех, чье значение для себя отрицал много лет.

А ведь если бы у него были дети, он мог бы вместе с ними заново прожить то, чего был лишен. И мог бы дать то, чего не было у него самого.

А вместо этого он пошел и фиктивно женился.

Левандовский на мгновение представил Еву с ребенком — их общим ребенком — и понял, что эта картина не вызывает в нем отторжения. Напротив — захотелось вдруг, чтобы это было по-настоящему.

Может быть, ещё не поздно сделать из того, что началось как грубая сделка, то, о чем никогда не думал раньше.

Осталось только понять, что представляет из себя его… жена. Представляет на самом деле, а не под гнетом приказных решений и цифр с кучей нулей на конце. Ибо если мог ошибаться он — могла ошибаться и она. Но копаться во всем этом просто не было больше сил.

Гораздо проще было бы начать все заново. Что он и сделает в Кракове.

Сделка с Лучаком о продаже фабрики была заключена быстро. Поляк понимал, что больше тянуть нельзя, а Адам готов был платить прямо здесь и сейчас. Кроме того, предоставлял бывшему владельцу и дальше управлять своим семейным предприятием, если тот пожелает.

Осмотрев в сопровождении Евы свои новые владения и с удовлетворением отметив, что все содержится в достойном состоянии, несмотря на финансовые трудности Лучака, Левандовский тут же, под мерное шипение стекловаренных печей, подписал договор о покупке фабрики.

И на этом его миссия здесь была завершена.

Оставив Панова, который был для него не просто юристом, но и главным доверенным лицом, улаживать мелкие детали, Левандовский вышел вместе с молчаливо следующей за ним женой-секретаршей на улицу и глубоко вобрал в лёгкие влажный от прошедшего дождя воздух. Середина декабря в Кракове больше походила на позднюю осень на Урале — температура около нуля или чуть выше и дождь со снегом, образующие под ногами грязь и слякоть. Не самая волшебная атмосфера, зато вполне комфортная для прогулок.

Он не сказал Еве, на сколько дней они останутся в Польше. Прилетев сегодня ближе к полудню в аэропорт имени Иоанна Павла II на своём частном самолёте, в первую очередь Адам направился на фабрику — не столько потому, что ему не терпелось заключить эту сделку, сколько потому, что хотел покончить с ней как можно скорее. Чтобы теперь можно было сделать необычную для него вещь — оставить время на себя. И на стоящую рядом женщину.

Подойдя к арендованной «Альфа Ромео», Адам не спешил открыть перед Евой дверцу. Вместо этого он остановился и сказал, глядя куда-то вдаль:

— Ева… Мы оба знаем, что из себя представляет наш брак. И мне… жаль, что все вышло так. Вы, конечно, мечтали совсем не о такой свадьбе. — Левандовский поджал губы и, немного помолчав, добавил: — Но сейчас мне хотелось бы забыть об этом и устроить и себе, и вам небольшой отпуск. Будем считать это заменой свадебному путешествию, — он усмехнулся и повернулся к ней. — Хочу остаться в городе на несколько дней. Я снял жильё в центре и приглашаю вас его со мной разделить. Что скажете? Но прежде, чем ответить, — Адам предупреждающе выставил перед собой указательный палец, — вспомните, что у меня дурной характер и я не люблю отказов. Наши вещи уже дома, а до темноты ещё есть время прогуляться. Так что, каков будет ваш положительный ответ? — процитировав крылатую фразу, он насмешливо-выжидающе вздернул брови.

Несмотря на небольшой опыт общения с мужчинами, Ева понимала, что даже если бы разбиралась в таких, как выразилась Галка, экземплярах, как Левандовский, она бы вряд ли смогла дать себе чёткий ответ, что из себя представляет её босс. И теперь по совместительству ещё и муж.

Вся та чудовищная растерянность, которую она зачастую испытывала, находясь рядом с ним, была более чем объяснима. В Левандовском, кажется, уживались сразу несколько людей, как в том самом герцоге Ричфилде из «Нефритовой бухты», и только Ева начинала думать, что ей удалось найти общий язык с одним Адамом, как ему на смену приходил другой.

Это и случилось в Польше, когда Левандовский, уладив все дела с Лучаком, вдруг предложил ей создать видимость, что они проводят вместе своё свадебное путешествие.

Собственно, у Евы мелькнула такая мысль в тот момент, когда Адам сообщил ей об этой поездке сразу после свадьбы. Придумать себе несуществующий атрибут их с боссом женитьбы впридачу к букету и белому платью. Воспринять деловой визит в Польшу как первое путешествие с её мужем. Но то, что минутой раньше озвучил Адам, всё равно породило в ней новую волну растерянности.

В последнее время она часто думала о том, что изменилось в их отношениях с Левандовским с того момента, как они стали мужем и женой. И приходила к выводу — ничего. Подчёркнуто деловой тон в беседах, отсутствие разговоров о свадьбе, ничего из того, что обычно связывает мужчину и женщину, только что вступивших в брак. Да и не надеялась она на то, что между ней и Адамом что-то должно поменяться. Хотела, но не надеялась.

Впрочем, кольцо, которое была вынуждена снять, когда находилась дома, Ева на палец всё же вернула.

— Я вообще не мечтала ни о какой свадьбе, — неожиданно даже для самой себя вдруг призналась она Адаму. — Что толку мечтать о том, что никогда может и не сбыться? А я, как вы уже наверняка успели заметить, не особо пользуюсь популярностью у мужчин.

«Особенно у мужчины, который мне нравится, и за которого я бы вышла замуж и без договоров и денег. Вернее, предпочла бы, чтобы договоров и оплаты за эту «услугу» не было», — подумала Ева, но вслух этого произносить, разумеется, не стала.

— Так что за это не волнуйтесь. И жалеть ни о чём точно не нужно. Если конечно, предположить, что вас это действительно беспокоило.

Она замялась, чувствуя, что не стоило говорить ничего подобного. Если уж Левандовский заговорил об этом и сообщил, что ему жаль — значит, так оно и было. Сомневаться в том, что он ей лжёт, повода у Евы не имелось. Только бы понять, какие цели он преследует, сообщая ей об этом.

— Значит, вы предоставили мне целый ассортимент для времяпрепровождения с вами, — улыбнулась она, чтобы как-то смягчить свои слова. — Или постараться держаться от вашего дурного характера подальше и отказаться. Или — согласиться познакомиться с ним ещё ближе?

Она понимала, что он уже всё решил, раз «их» вещи были уже «дома». И понимала, что выбора у неё нет. Не потому, что он его ей не оставил, скорее — она сама не желала этого выбора.

Подёрнув плечами, как будто холод забрался под одежду, на самом же деле испытывая что-то, чему не могла дать объяснения, Ева кивнула:

— Раз всё известно заранее, давайте я отвечу, что согласна? Но тоже вынуждена вас предупредить: я почти не умею готовить. Максимум кофе, и тот ужасный. Так что если вас не страшит голодная смерть или необходимость водить свою ж… секретаршу по кафе, тогда я только за то, чтобы у нас с вами была эта замена свадебному путешествию.

Заметив, как Ева зябко поежилась, Левандовский молча открыл перед ней дверцу автомобиля и сел в машину сам. Также молча завел мотор и, пропетляв немного узкими дорогами, выехал на скоростную автостраду А4.

Видит Бог — в которого, впрочем, никогда не верил — он действительно хотел найти с ней общий язык. Потому что она была его женой, пусть и фиктивной. Потому что была женщиной, которую он хотел. И потому что была единственной, которую никак не мог понять.

Адам чувствовал, что начинает заводиться. Какого черта она снова представляла все так, будто он вынуждал ее согласиться? И что его раздражает сейчас больше — то, что она, скорее всего, права в этом утверждении или то, что из ее слов следовало, что его общество ей не слишком приятно?

Но ведь он сейчас вовсе не приказывал. И не понимал, как ему нужно вообще с ней говорить, чтобы она перестала думать, что «все известно заранее». И какого хрена его волнует что она там вообще думает — не понимал тоже.

— Вообще-то я заметил совершенно противоположное тому, о чем вы говорите, — наконец сухо произнес Левандовский. — Могу вас уверить, что когда вы устроили в магазине бесплатный стриптиз, все присутствовавшие там мужчины хотели если и не жениться на вас тотчас же, то трахнуть — так точно, — последние слова прозвучали грубо. Но ему было плевать. От воспоминания о том, как она разгуливала перед кучей народа в одном белье, он испытывал раздражение до сих пор.

— Должен признаться, вы — первая женщина, суть которой остаётся для меня загадкой. — Адам смотрел на дорогу перед собой, сжимая руль так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Не можете же вы в самом деле не замечать сексуальность собственного тела? И слова о том, что не пользуетесь у мужчин популярностью — либо кокетство, либо клиническая неуверенность в себе. Хотя, помнится, вы сами же и отрицали эпитеты «зажатая и скромная», — он кинул на нее взгляд искоса. — Так какова же на самом деле женщина, на которой я женился?

Левандовский притормозил на светофоре у въезда город и все то время, что они ждали зелёного света, молчал. Потом всё-таки добавил:

— И вот ещё что. Я говорю вам это уже во второй раз, чего обычно не делаю никогда — то есть, не повторяю — но для вас сделаю очередное исключение. Я не беру пленных, Ева. Если вам не нравится мое общество — навязывать его, оскорбляя этим и себя, и вас — я не буду. Если же нравится — то признайте уже это, в конце концов, и нам обоим станет гораздо легче. — Он кинул на нее ещё один короткий взгляд, пытаясь понять по лицу, что она испытывает и, отбросив все условности, прямо сказал:

— Потому что я хочу, чтобы здесь и сейчас ты была просто Евой, а я — Адамом, которые желают провести время вместе, как самые обычные люди. Все просто.

Левандовский свернул с автострады и вскоре выехал на правый берег Вислы, по другую сторону от которого виднелся Вавельский замок — архитектурный комплекс на холме, древняя резиденция польских королей.

— Если захочешь, завтра сходим в замок, — махнул Адам рукой на Вавель, — сегодня же предлагаю просто немного прогуляться. При условии, что ты всё-таки не решила унести ноги, пока не поздно. — Он припарковался на обочине одной из улиц, ведущих в старый город, и с усмешкой, мелькнувшей в уголке губ и отразившейся в глазах, подался к Еве:

— Хотя не понимаю, с чего бы тебе могла быть неприятна моя персона, — Левандовский поднял руку и провел большим пальцем по нижней губе своей секретарши и жены в одном лице. — Насколько помню, тебе очень даже нравилось, как я трахал тебя во время приема. — Рука Адама опустилась вниз и коснулась ее колена. Пробравшись под юбку, ласкающим движением прошлась до бедра. Он склонился над Евой и потерся щетиной о ее шею, опаляя дыханием ухо. — Выходи, — выдохнул Левандовский, прикусывая мочку, — пока я не надумал повторить сейчас же все — и даже больше.

Покинув машину, он включил сигнализацию и протянул Еве руку — так, словно они были чем-то большим, чем босс и секретарша и более настоящим, чем фиктивные супруги. Хотя бы здесь и сейчас.

К моменту, когда они, неторопливо прогуливаясь по улочкам старого города, вывернули на главную рыночную площадь, уже стемнело. И с наступлением темноты это место превратилось в некий волшебный городок, обособленный от остального мира.

На всю ширину площади, от церкви святого Войцеха до Мариацкого костела, вдоль Суконных рядов, мягко обвивая мириадами своих огней памятник Мицкевичу, раскинулся рождественский рынок. Ряды деревянных домиков, украшенных гирляндами и еловыми ветвями, создавали впечатление погружения в сказку. Внутри этих праздничных киосков торговали типичными рождественскими сувенирами — игрушками и украшениями, а также традиционными сладостями и прочей снедью. По рынку, восхищенно вертя головами в разные стороны, прогуливались влюбленные пары и семьи с детьми.

Главная ёлка города сверкала огнями рядом с Мариацким костелом, а возле нее в потрясающе красивой инсталляции замерли олени и сани Санта-Клауса. Другую сторону площади венчала огромная световая фигура ангела, трубящего в рожок. Все вокруг дышало праздником и присутствием такого бесплотного, но ясно ощутимого духа Рождества.

Часы на Ратуше по другую сторону Суконнице пробили пять раз и со всех четырех балконов старого здания, открытых по такому случаю, раздались звуки рождественского гимна, исполняемого чистыми детскими голосами. Запрокинув голову, Адам разглядел маленькие фигурки у витых черных перил, облаченные в красные костюмы и зелёные шапочки. Живое исполнение мелодий, к которым никогда раньше не прислушивался, неожиданно пробрало его до мурашек.

Левандовский свернул на первый же ряд рынка и спросил Еву, которую все ещё держал за руку:

— Замерзла? Давай купим пунша или глинтвейна. Чего тебе хочется?

Какая бы «клиническая неуверенность» ни была спутником Евы в общении с мужчинами, у неё оставалось то немногое, что помогало ей, в какой бы ситуации она ни очутилась — Ева умела довольно сносно изъясняться. Но когда речь шла о Левандовском, понимала — даже этой возможности он её лишил.

Вывалив на неё в машине слишком непомерное количество новостей, он тем самым обескуражил её настолько, что у Евы отнялся дар речи.12727c

Самым поразившим из всего вышеозвученного стало осознание, что они с Адамом действительно переспали на том дурацком приёме. А ведь она уже почти убедила себя, что ей это привиделось. А теперь… Теперь на все их отношения и общение стала смотреть под совершенно другим углом. Всё это время Левандовский знал, чем они занимались буквально на днях, и это придавало всему случившемуся совершенно иной оттенок.

Но даже не это в итоге заставило Еву вжиматься в кресло и почти не дышать. Адам стал обращаться с ней так, будто и впрямь у них было свадебное путешествие или медовый месяц. И они действительно были просто Евой и просто Адамом, желающими провести друг с другом время. Левандовский сказал, что она для него загадка? Что ж… Он для неё точно такая же головоломка, понять которую она не может, как бы над ней ни билась.

Иначе как можно было объяснить себе, что ещё пару дней назад Адам дал ей понять совершенно явственно, что их общение — это выполнение сугубо делового договора, а сейчас говорит, что хочет иного?

Она шла за ним, сосредоточив всё своё внимание на жаре, исходящем от ладони, которой он сжимал её похолодевшие пальцы. Что их окружало — не видела. Лишь бы только не думать о том, что сделал Левандовский, когда они были в машине. И о своих ощущениях, рождённых внутри в этот момент.

Боссу удавалось то, чего она не испытывала раньше ни с одним мужчиной — разжечь в ней такое желание парой слов и прикосновений, что даже ощущение прохлады воздуха на горящей коже воспринимались как болезненно-возбуждающие.

— Пока я хочу только одного, Адам, — стоило им остановиться наконец заговорила она, с трудом заставляя себя выпростать руку из его пальцев и отходя на шаг. — Чтобы между нами больше не было тех вопросов, которые сводят меня с ума не первый день. Я не знаю, почему вы… вернее, ты посчитал, что мне неприятен. Я озвучила прямо противоположное перед тем, как мы поехали, ммм, жениться. Да, я говорила о тебе, как о боссе, но в том момент между нами всё было кристально ясно, разве нет? Я вообще думала, что ты меня уволишь в тот день, и не надеялась на то, что у нас будут какие-то иные отношения, кроме как начальник-подчинённая. Да что там? Я ни на что не надеялась вообще.

Она сунула руки в карманы короткого пальто, потом вынула их, сложила на груди, чтобы после снова спрятать в карманах. Ева не могла понять, что ощущает сейчас. Страх, который толкает её на то, чтобы сделать вид, будто она не слышала тирады Левандовского, или же надежду, что у них всё может быть иначе. Но раз уж она уже заговорила, ей оставалось только сказать всё, что миллион раз прокручивала в голове, считая, что эти слова ей вряд ли понадобятся.

— Знаешь, почему я хотела сорвать собеседование, на которое меня отправила твоя невеста? Я знала, что всё это кончится чем-то подобным. Женщины с клинической неуверенностью, которых, меж тем, хотят все мужчины бутиков, — она едва сдержалась, чтобы не улыбнуться горько и кривовато, — совсем не могут заинтересовать таких мужчин, как ты. А вот наоборот — очень даже.

И я знала, что чем больше буду проводить времени рядом с тобой, тем всё будет только хуже для меня. Смотреть на то, как ты встречаешься с «верониками», понимать, что я даже близко на них не похожу — это было бы испытанием для меня в любом случае. Но удержаться от возможности побыть с тобой рядом хоть немного — оказалась бессильна. И вовсе не деньги тому причиной. Так что мне ты приятен… и даже больше.

Ева сделала глубокий вдох, отвернулась, чтобы не видеть Адама. Она уже наговорила столько всего, что это становилось для неё смертельно опасным. Но и дальше общаться так, будто они общались на разных языках, сил не было. Пусть сейчас лучше всё или вернётся к тому, с чего началось, и между ними снова воцарятся отношения босс-секретарша, или уже они придут к чему-то другому. Понять бы только, к чему именно.

— Что касается того приёма… — Ева судорожно выдохнула, но осмелилась и повернулась к Адаму. — Я надеюсь, что была не так уж и плоха. Надеюсь потому — что мало помню из произошедшего после второго глотка мартини. И сегодня не хочу ни пунша, ни глинтвейна. Алкоголь на меня плохо действует.

Она наморщила нос, подошла к первому попавшемуся домику, торгующему сладостями, и указала на разноцветный круглый леденец.

— А от конфеты не откажусь. С детства люблю сладкое.

Адам завел руки за спину, неожиданно почувствовав себя как-то одиноко без ледяных ладоней Евы, пальцы которой жадно сжимал своими. Он стоял и слушал все, что она говорила, пытаясь уложить в голове ее и своё видения ситуации, которые, похоже, были кардинально противоположны.

Но самым удивительным во всем происходящем было то, что вот он, Адам Левандовский, владелец мирового парфюмерного бренда, стоит посреди праздничного рынка со своей секретаршей — и по совместительству женой — и все, чего ему хочется — это смеяться. А мимо них плывут толпы людей, которым они наверняка мешают, встав, как вкопанные, у киоска с леденцами. Толпы людей, которые ни черта не понимают, что сейчас сказала ему Ева. Также как не понять им и того, какое облегчение испытывает от этих слов Адам.

Ему было достаточно ее простого «вовсе не деньги тому причиной», чтобы отпустить некие внутренние тормоза и поверить — впервые в жизни не ища никакого подвоха — в то, что это правда.

Левандовский протянул продавцу, не глядя на цену, пятьдесят злотых и схватил красный леденец в форме сердца, который сунул Еве в руку, одновременно увлекая ее за домик, подальше от людских глаз.

— Соси, — скомандовал Адам. — Пока только леденец, но, если помнишь, по утрам я люблю… — он многозначительно усмехнулся, но тут же стал серьёзным:

— Раз уж у нас вечер откровений, то, так и быть, я поделюсь собственной версией происходивших за последнее время событий. Только дослушай, прежде, чем решишь воткнуть мне этот леденец куда-нибудь, — Левандовский выставил перед собой обе ладони, словно защищаясь. — Итак, в отличие от тебя, мне после похода в «Покровский пассаж» было неясно ни черта. Потому что от увиденного в тот день в моей голове приключился полный диссонанс. Если быть до конца честным, Ева, то я нанял тебя потому, что с первого взгляда решил, что никогда не захочу тебя трахнуть. Это было весьма важное для меня обстоятельство с учётом того, что все мои бывшие секретарши были уволены именно после секса, а если быть точным — после того, как захотели за него чего-то материального. Так что, когда ты предложила вписать в контракт позы… — Адам покачал головой, — я понял, что разочарован. Я спрашивал тебя о том, готова ли ты со мной трахаться по контракту не потому, что этого хотел, совсем напротив — я как раз желал услышать, что ты не станешь делать этого за деньги. Но ты ничего не отрицала, а потому… — он сложил руки на груди и приподнял брови, — а потому дальше было то, чего ты, как выяснилось, даже не помнишь. — Левандовский подошел ближе, заставляя Еву попятиться и прижаться к стене — как это уже было на приеме и, понизив голос, проговорил:

— В общем-то, я весьма оскорблен тем фактом, что ты забыла, как стонала под моими пальцами, когда я входил в тебя на всю глубину. Но, так и быть, готов закрыть на это глаза, потому что совсем не против освежить твою память практическими занятиями. — Адам запустил пальцы в волосы Евы и потянул, намотав пряди на кулак. — Начиналось все примерно так, — прошептал он ей в губы, в то время, как его вторая рука пробралась под юбку. — Потом я толкнул тебя на диван и ты широко развела ноги… — Левандовский вклинил колено между ногами Евы, заставляя повторить то, о чем говорил. — Очень досадно, что ты не помнишь, как я ласкал тебя и как ты от этого текла. — Он потянул за волосы сильнее, заставляя Еву запрокинуть голову и приоткрыть губы, когда его язык скользнул ей в рот, начиная неторопливо ласкать. Его прерывистое дыхание смешалось с ее, его вкус — с ее вкусом, носящим оттенки фруктового леденца. Адам провел языком по ее губам, слизывая с них сладкие липкие следы и, прижав Еву к себе, смял ее губы в поцелуе, ощущая, как нарастает возбуждение, и с трудом удерживаясь на тонкой ниточке контроля. — Если я буду продолжать рассказывать и показывать, то нас, пожалуй, чего доброго, загребут за прилюдный разврат, — выдохнул он со смешком, но прежде, чем отстраниться, схватил руку Евы и прижал к своему затвердевшему члену. — Чувствуешь, насколько ты меня интересуешь? — усмехнулся Левандовский. — Я хочу тебя. С того самого приема. И от того, что ты не такая, как упомянутые тобой «вероники» — ещё сильнее.

В любой другой ситуации, первое, чего захотелось бы Еве — оттолкнуть мужчину, который так бесстыдно творил с ней те вещи, которые она и наедине с ним постеснялась бы делать. Тем более стеснялась делать это прилюдно, на многоцветной ярмарке, где, возможно, никому не было до них дела, но где самой Еве было неуютно.

Но это был Адам. И от неверия во всё происходящее она сначала замерла, а после несмело ответила. Сначала — на поцелуй, от которого закружилась голова, понуждая её искать опору, чтобы не упасть. После — сжимая возбуждённый член, обтянутый тканью одежды. Только от этого можно было начать умолять Адама взять её прямо здесь, возле шершавой стены домика, на которую она опиралась, едва стоя на ногах. Но Ева только выдохнула в его рот:

— Я и сама для себя — сплошной диссонанс, когда рядом с тобой. И всё, что творю, когда ты в поле моего зрения — удивляет меня не меньше чем тебя. Например сейчас схожу с ума от ревности, когда представляю всех тех секретарш, которых ты трахал прежде чем уволить.

Её пальцы сомкнулись вокруг члена ещё плотнее. Она действительно испытывала ужасающую ревность, лишь подпитывающую острейшее вожделение, которого Ева не испытывала ни разу за свою жизнь. Никого она так не хотела, как сейчас своего босса и по совместительству мужа.

Вся ситуация, заложниками которой они стали по собственной воле, вдруг предстала перед ней в совершенно ином свете. Что бы там ни было после — на сегодня у них всё могло быть только так, и никак иначе.

— И хочу тебя от этого ещё больше.

Теперь она сама потянулась к губам Адама, убирая руку от его ширинки. Едва коснулась его рта своим и отстранилась, тяжело дыша.

— Я помню, что ты любишь по утрам, но должна тебя разочаровать — я не умею делать ничего подобного. Даже не пробовала ни разу. Но с тобой — хочу научиться всему, что ты любишь, даже если это что-то очень развратное.

«Особенно если это что-то развратное», — подумала Ева, но вслух этого говорить, разумеется, не стала. Опаска, что Адам сочтёт её кем-то, кто похож на тысячи его любовниц, отрезвляла сильнее, чем прохладный воздух, которого вдруг стало слишком много, когда Левандовский отстранился.