Глава 18

До квартиры, снятой Адамом, они добирались, по мнению Евы, непростительно долго. Но чем больше времени проходило с их последнего поцелуя, тем больше было желания и меньше — страха. Хотя, стоило признаться самой себе — опасения никуда не улетучились, они просто стали призрачными, теми, с которыми Ева вполне могла совладать. И с которыми она обязательно расстанется к исходу этой ночи.

Она шагнула в погруженную в полумрак гостиную, в которой тут же вспыхнул свет. Всего доли секунды хватило, чтобы потянуться за поцелуем к Адаму, что вновь запустил ладонь в её волосы, оттягивая голову назад. От одного ощущения, как он сжимает пряди — не больно, но ощутимо — можно было кончить. И от того, что Левандовский буквально раздевал Еву взглядом — ещё раз и ещё.

Адам полностью перехватил инициативу — сначала скользнул губами по её беззащитно открытой шее, невесомо, так, что с губ Евы сорвался едва слышный стон. После — жадно обрушиваясь на её рот. Он не целовал — трахал её языком, быстро и глубоко, выпивая дыхание и попытки впитать в себя хоть частичку кислорода. Раскалённая потребность в Адаме проникла в каждую клеточку тела, понуждая Еву делать то, на что она никогда бы не решилась первой. Она начала стаскивать с мужа одежду непослушными пальцами, путаясь в пуговицах и сминая ткань. Пальто, пиджак, рубашка… Только когда смогла скользнуть прохладными пальцами по горячей коже, остановилась, кажется, только теперь понимая, что творит.

— Адам, я…

Он не дал ей договорить, будто почувствовал, что она начала сомневаться в том, что делает. Взял за руку и повёл за собой, пока они не оказались в одной из спален. Прижав Еву спиной к двери, которая закрылась за ней, отрезая пути отступления, Адам снова смял рот Евы поцелуем. Вкус его губ сводил с ума, с каждым касанием языка к её языку, Ева всё больше погружалась в дурман жажды. Она алчно желала своего мужа. Теперь ей хотелось называть его только так. Пусть после всё и окажется неправдой — сейчас Адам принадлежал только ей.

Она осталась в одном белье и юбке, чудом держащейся на бёдрах, когда неожиданно вновь вспыхнул свет. Ева инстинктивно подняла руки, закрываясь, но Адам крепко стиснул её ладони, убирая их от груди. Отступил на шаг, другой, пока не устроился на краю постели. В этот момент он был каким-то особенно сексуальным — в расстёгнутой одежде, которую Ева так с него и не сняла, с потемневшим взглядом, в котором сквозило возбуждение, отголоском отражающееся и внутри неё. Он лишь коротко приказал:

— Разденься.

И она едва удержалась, чтобы не откликнуться эхом: «Да, босс!».

Ева понимала, чего желает Адам — чтобы она сама переступила через то стеснение, что всё ещё испытывала. И ей ничего не оставалось, как быть послушной его приказу. Потому что хотела того же, что и он.

Адам сказал, что возжелал её на приёме, она же захотела его сразу, едва увидела. Адама Левандовского просто невозможно было не хотеть.

Ева отвела взгляд, но тут же снова вернулась глазами к лицу мужа. Медленно сняла юбку, переступила через неё, нагнулась, чтобы избавиться от сапог. Заведя руки за спину, расстегнула застёжки бюстгальтера и, отбросив его, огромным усилием воли удержалась, чтобы не прикрыть ладонями грудь. Потом та же участь постигла чулки и трусики.

Ева опустила руки вниз, делая рваные вдох за вдохом. Возбуждение смешивалось со стыдом. Одного и другого становилось то больше, то меньше, пока желание узнать, как именно Адам берёт женщин, что он предпочитает в сексе, груб ли он, когда трахается, или обманчиво медлителен, не взяло над её разумом верх.

Он поднялся с постели, сорвал с плеч всю одежду, пока не остался в одних брюках и кивнул на постель, давая понять, чтобы она легла.

Прикосновение прохладного белья к спине отрезвило Еву, но всего на несколько секунд, пока Адам не придвинул её к краю за бёдра и не развёл их, понуждая её открыться ему полностью. Она сжала пальцами шелковистую ткань, до боли, угнездившейся в побелевших костяшках. А Левандовский всё медлил, и ей снова стало не по себе.

Когда он всё же обхватил её руку за запястье, притянул к своим губам и медленно погрузил два её пальца в свой рот, Ева снова застонала. Ощущение горячего влажного языка окончательно лишило её остатков разума.

— Давай…

Его голос был хриплым, когда Адам положил пальцы Евы на её лоно и слегка нажал. Она прикрыла глаза, чувствуя, какой мокрой стала для него одного. И когда он надавил сильнее, заставляя её войти в себя влажными пальцами, поймал ртом вскрик, сорвавшийся с её губ.

Он трахал Еву её же рукой, крепко сжимая запястье, двигаясь сначала медленно, но ускоряясь с каждым движением, пока она не почувствовала, что совсем скоро кончит. Адаму совсем не нужно было удерживать её бёдра широко раскрытыми, она сама разводила ноги, пока не открылась ему полностью.

— Пожалуйста, — выдохнула Ева, царапая второй рукой его плечо. И сама не знала, о чём просила — чтобы он дал ей кончить так, или начал трахать сам, позволяя ей узнать, каково это — сжимать его член собой и получать удовольствие, которого никогда не испытывала раньше.

От всего, что говорила и делала Ева, он возбуждался безумно.

От того, как робко и неуверенно она сжимала член под тканью брюк, в которых стало невыносимо тесно.

От того, что никто и никогда ещё не трахал ее в рот. И от одного только представления того, как сделает это, Левандовский готов был кончить прямо здесь.

И даже от того, что она ревновала к его бывшим секретаршам.

Кровь стучала в ушах, требуя одного — поскорее оказаться где-нибудь, где он сможет научить Еву всему тому разврату, который она ещё не пробовала. Схватив ее за руку, Адам быстрым шагом, почти что бегом, направился туда, где их ждала снятая на несколько дней квартира на втором этаже исторического здания.

Пока они добирались до места, он готов был проклинать все — несчастные двести метров, которые нужно было пройти до дома; дверь, которую нужно было открыть; лестницу, по которой нужно было подняться. Хотя он с большим удовольствием усадил бы Еву на перила этой самой лестницы, развел ее ноги и оказался внутри. В ней.

Было какое-то особенно пьянящее удовольствие в том, чтобы сейчас сдаться на милость владевших им эмоций и ни о чем не думать. Ведь все было так просто: он хотел Еву, а она — хотела его. И невозможно сейчас было даже поверить в то, что когда-то собирался избегать секса с ней во что бы то ни стало. Все это — его подозрения, ее провокации и дурацкие сдерживающие запреты — осталось где-то далеко. Так далеко, что Адаму сейчас казалось, что было даже и не с ним вовсе.

Едва ли не впервые в жизни Левандовский не задумывался о том, что будет дальше, не просчитывал все наперед. Потому что все его мысли сосредоточились только на одном — на Еве. На том, как мучительно хотел ее сейчас. Хотел так жадно, что четко понимал — она не скоро от него отделается. Они, наверное, не выйдут из этого дома, пока он не перепробует с ней все. Пока не научит тому, чего она ещё не делала до него. И не будет делать ни с кем другим впредь.

Он алчущим взглядом смотрел на то, как она раздевается, возбуждаясь до предела — хотя казалось, что сильнее просто некуда — от того, что делала это для него одного.

А потом он начал трахать Еву ее же рукой, продлевая собственную агонию. От того, как она входила в себя пальцами, готовясь принять его, он испытывал нечто, сродни помешательству. Но это безумие было таким мучительно-сладким, что хотелось, чтобы продолжалось оно как можно дольше. И только когда Адам понял, что Ева готова кончить, тут же убрал ее руки, заведя их ей за голову.

— Не так сразу, — пробормотал Левандовский, склоняясь над ней и снова начиная трахать ее языком в рот, в то же время потираясь членом, все ещё скрытым за чуть шершавой тканью брюк, о влажные складки лона. Ощутив при этом, что и сам находится у опасной черты, Адам перевернулся на спину, заставляя Еву оказаться сверху.

— Расстегни брюки, — кратко и отрывисто выдохнул Левандовский и с силой стиснул зубы, чтобы не кончить от лёгкого прикосновения рук Евы к его ширинке, когда она обнажала стоявший для нее одной член.

— Трогай меня, — приказал он хрипло и прерывисто задышал, когда рука Евы сжала его — поначалу несмело, затем — начиная двигаться увереннее. Когда ее язык легонько коснулся головки, из груди Левандовского вырвался звук сродни рычанию.

— Не в этот раз, — нашел он в себе силы усмехнуться, отстраняя ее руку и скомандовал: — Иди сюда.

Приподняв бедра Евы, он насадил ее на себя — быстро, резко, до упора. От того, как жадно она обхватила его собой — влажная, тесная и горячая — Адама снова бросило в нестерпимый жар, но, сделав глубокий вдох, словно в последний раз, он сказал:

— Давай… покажи мне, как тебе нравится.

Ева начала двигаться — так мучительно медленно, что воздуха перестало хватать вовсе. Адам следил за тем, как она поднимается и вновь опускается на бешено пульсирующий член и сжимал пальцами ее бедра так сильно, что потом наверняка появятся синяки. И это ему нравилось тоже — мысль, что он оставит на ней свои отпечатки.

Ева двигалась на нем, прикрыв глаза, а он смотрел на ее лицо, и чувствовал, что находится уже на грани. Когда она застонала, в очередной раз насаживаясь на него и облизнула губы, остатки его контроля разлетелись в пух и прах. Заставив ее замереть, не давая сделать больше ни одного движения, он посмотрел ей прямо в глаза и, потянув за волосы, опрокинул на себя. Слизал с ее губ влагу и начал трахать Еву сам — теперь уже так, как нравилось ему — быстро, резко, почти грубо.

Он яростно вонзался в нее, бешено работая бедрами, а ртом ловя каждый стон, срывавшийся с ее губ, и, когда она наконец вскрикнула, кончая, перевернул ее на спину, и, войдя в последний раз, кончил тоже. Так, как ему хотелось — в нее.

А потом лежал некоторое время и, слушая, как она прерывисто дышит, ясно осознавал, что все, что происходило с ними сейчас и особенно то, что рядом с ним была именно она — самое правильное, что только может быть на свете.

Он разбудил ее утром около десяти. Впервые в своей жизни — не потому, что нужно было куда-то бежать, а потому, что хотел получить то, чего не имел ещё никто до него.

Левандовский оказался сверху и начал с поцелуев в шею, постепенно спускаясь ниже. Ева прерывисто вздохнула — наверно, не до конца понимая, сон это или реальность. Адам проложил влажную дорожку по ее телу от шеи до самого лобка, ненадолго остановившись на груди, чтобы поласкать соски. Он прошелся языком вдоль всего лона и подразнил кончиком вход во влагалище. Ева застонала, а Левандовский осторожно потерся щетиной о ее промежность и хриплым от сна и возбуждения голосом, приказал:

— Поласкай свою грудь.

Ее руки покорно потянулись к соскам и, удовлетворенно хмыкнув, он толкнулся в нее языком. Адам проникал внутрь медленно, дразняще ощупывая шершавой поверхностью языка стенки лона. Ева дрогнула и попыталась стиснуть колени, но он развел ее ноги ещё шире, и, погружаясь глубже, потер пальцем клитор, следя взглядом за тем, как она инстинктивно сминает пальцами грудь и тянет соски. Левандовский тут же вошёл языком на всю глубину и Ева застонала, выгибаясь. Его палец кружил вокруг клитора — то легонько дразня, то требовательно надавливая. Язык входил и выходил поначалу медленно, затем, выбивая из Евы стоны — все быстрее. Ему нравилось смотреть, как самозабвенно она ему отдается, как то прикусывает, то облизывает губы — все неистовее по мере того, как росло ее возбуждение. Он чувствовал на языке ее вкус и от этого сам возбуждался до полного безумия.

Когда Ева содрогнулась в оргазме, посылая по телу новую волну возбуждения от того, как сжимала собой его язык, Адам вышел из нее, лег на спину и потянул на себя.

— Твоя очередь, — выдохнул он, сходя с ума от одного только предвкушения того, как окажется у нее во рту.

Ева не думала, что сможет заснуть в эту ночь. Не потому, что ей этого не позволит Адам, нет. Скорее — просто не желала расставаться с той сказкой, в которую попала. Она видела, чувствовала, что желанна. И уверенность, рождённая внутри этим ощущением, придавала ей смелости делать всё то, чем они занимались с Адамом.

Раньше она даже не подозревала, насколько чувственно может откликаться на все желания и потребности мужчины. Потому что того самого мужчины, с которым она бы переступила грань, что сейчас самой Еве казалась иллюзорной, тоже не было. Но Адам каждым своим касанием, поцелуем и движением внутри неё уничтожал стеснение, живущее в ней раньше, и высвобождал то неистовое, что теперь пожаром испепеляло её тело и душу.

Сон показался Еве сладостным забытьём, в которое она одновременно жаждала и не желала погружаться. Не желала потому, что боялась проснуться и понять — всё случившееся накануне ей привиделось. Стоит только открыть глаза, и она поймёт, что Адама рядом нет. Что всё это сон, наваждение, в которых она жила и была той Евой, которой всегда хотела быть для своего мужчины. А в реальности… в реальности она снова станет фиктивной нелюбимой женой, нужной только для того, чтобы добиться далёких от неё целей.

В сновидениях, в которых она очутилась, Ева была ещё более смелой. Ей хотелось дать Адаму чего бы он ни пожелал, и она шла на всё, что он от неё требовал. Требовал жадно и властно, давая понять, что она выполнит все его приказы. Не потому, что этого желал только он, но зная, что она нуждается в том же. И ещё ей так хотелось сделать хоть что-то для него, что было бы у Адама только с ней. Только её познаний не хватало, чтобы нафантазировать, чего именно она желает.

Ева проснулась от поцелуев Адама, не сразу осознавая, что реальность — не продолжение её сна. Возбуждённая до предела, она с готовностью делала всё, что приказывал ей муж. И снова, мысленно называя его так, испытывала ни с чем не сравнимый трепет. Но Адам не давал ей ни единой возможности представить, что же могла повлечь за собой их ночь сладостного безумия, превратившаяся в точно такое же утро. Был ли это просто секс для него? Или же за тем, как он брал Еву, давая понять, что в его действиях есть граничащая с потребностью алчность, скрывалось нечто большее? Все мысли об этом исчезли, когда Адам начал ласкать Еву языком. И в этом тоже был первым и единственным, что поначалу породило внутри желание закрыться.

Впрочем, она ещё ночью поняла, что всё зря — если Адам чего-то хотел, он брал это, а она с готовностью отдавала ему всю себя в ответ.

Она кончила, сжимая его язык собой. Стоны превратились в крики, которые Ева даже не думала сдерживать. Пусть даже их могли услышать — ей было всё равно. Она лежала перед Адамом с бесстыдно разведёнными ногами, ласкала грудь, на что не всегда решалась даже когда ей хотелось самоудовлетвориться, и понимала, что больше нет того, что испытывала бы раньше — стыда.

Адам лёг на спину, и Ева, повернувшись к нему, задержала дыхание. Он был безумно возбуждающим. Тот мужчина, которого она впервые увидела, когда пришла к нему на собеседование, исчез, потому что Адам, лежащий возле неё, был совсем другим.

Ева даже в самых смелых своих мечтах не могла представить, что когда-то рядом с ней будет тот, от одного взгляда на которого у неё будет перехватывать дыхание. И не просто рядом — с ней в постели. Желающий её не меньше, чем желала его она.

Она устроилась сверху, наклонилась к его губам и медленно провела по ним языком. Её собственный пьянящий вкус, смешанный с ароматом, присущим одному только Адаму, вновь возбудил Еву настолько, что удовольствие, которое она только что получила, показалось ей всего лишь прелюдией.

Она убрала волосы от лица и спустилась невесомыми поцелуями по груди и животу Адама, пока не замерла, когда её подбородка коснулся его напряжённый член. Бросив на мужа быстрый взгляд, словно напоминание о том, что она сказала ему о своей неопытности в подобном вчера вечером, она осторожно обхватила член пальцами и немного сжала. Горячий и твёрдый, он приковывал всё её внимание. Хотелось рассмотреть каждую венку, выступающую на его гладкой поверхности.

Наклонившись, Ева осторожно лизнула открытую головку, чувствуя солоноватый привкус. Она видела, как Адам инстинктивно сжимает в ладонях простынь, слышала — как его дыхание становится более частым и тяжёлым, но спешить не желала. И надеялась, что муж не будет спешить тоже.

Вобрав член на удобную глубину, Ева сделала несколько сосательных движений, обвела языком головку и отстранилась. Она не знала, делает она всё правильно или нет, но хотела доставить Адаму удовольствие, которого он раньше ни с кем и никогда не испытывал.

Из того, что рассказывали подруги, Ева помнила, что мужчинам нравится, когда женщина берёт член в рот максимально глубоко, но не знала, сможет ли сделать это сразу. Сжимая член рукой, она начала двигаться на нём — то погружая его в рот, то выпуская и облизывая головку. Ей нравилось чувствовать вкус Адама на губах, нравилось смотреть в его потемневшие от возбуждения глаза и понимать, что всё это делает с ним именно она. Словно стирая всё то, что было у него раньше. Испепеляя каждым движением любую мысль о тех, кто был до неё.

Она двигалась в удобном ритме, но с каждым мгновением осознавала, что теряет контроль. Например, когда ладонь Адама легла на её затылок, и когда его бёдра стали приподниматься. Головка члена коснулась горла, и Ева инстинктивно отодвинулась, но рука Адама не позволила ей полностью сняться с пениса. Он нажал на её голову не слишком сильно, но ощутимо, давая понять, чтобы она взяла его целиком. И когда головка скользнула прямо в её горло, остановился, давая ей привыкнуть.

Ева упиралась ладонями в матрас по обеим сторонам от Адама и была целиком насажена на член. Но это не пугало — напротив, рождало внутри неё всё новые волны возбуждения. И когда муж стал насаживать её на себя, обхватив ладонями лицо Евы, она принялась ласкать себя пальцами. То растирая клитор, то входя в лоно.

Адам трахал её рот, вбиваясь на полную глубину, а Ева едва не кончала от ощущения наполненности. Всё было безумно возбуждающим, сводящим с ума и влажным… И когда Адам вонзился в её рот в последний раз и излился с приглушённым рычанием, обхватила свои пальцы собой, кончая следом.

Ева распахнула глаза, встречаясь со взглядом Адама, который уже отпустил ей, давая возможность наконец выпустить член изо рта. Неистребимые, но ненужные мысли о том, что раньше он точно так же брал в рот своих секретарш по утрам, вновь понудили Еву испытывать помимо удовольствия ещё и сжигающую изнутри ревность.

— Тебе было хорошо? — задала она вопрос, отчаянно ругая себя за то, что в этот момент думает о каких-то мифических женщинах, которые были у Адама до неё. — Я не знаю, всё ли правильно… для первого раза.

Что было в Еве такого, что она могла заставить его сходить с ума от возбуждения, делая при этом самые простые вещи — Адам не знал. Зато знал, что никогда не испытывал такого удовлетворения, как сейчас, когда Ева осторожно пробовала его на вкус, скользя языком по давно стоящему члену. И то, что он был первым, кто брал ее в рот, возбуждало Левандовского особенно остро. Хотя раньше ему не было никакого дела до того, кто и как трахал женщин до него, потому что все, чего он обычно хотел — это получить удовольствие. С Евой же все было иначе, но о причинах этого пока предпочитал не задумываться. Ему просто нравилось, что у нее мало опыта. Ему просто нравилось, что именно он научит ее всему, чего она раньше не пробовала.

И она, определенно, уже делала успехи в приобретении столь любимого ею нового опыта.

Адам смотрел, как Ева обхватывает пухлыми губами член, как, кивая, вбирает его в рот, и понимал, что не сможет долго находиться в роли зрителя. Знал, что рано или поздно возьмёт все, как и всегда, под свой контроль. Потому что ему хотелось быть в ней полностью, так глубоко, как она наверняка и не подозревала, что сможет взять.

Обхватив ее затылок, он дернулся вперёд, засаживая член на всю длину — так, что головка достигла горла. Вид Евы, склонённой над его бедрами, сводил с ума, но ещё сильнее возбуждало то, как она начала ласкать себя, пока он трахал ее в рот. Тяжело дыша, он смотрел, как ее пальцы двигаются, то теребя клитор, то входя внутрь и от этого зрелища готов был мгновенно кончить. Когда движения пальцев Евы между ног ускорились и он понял, что она близка к новому оргазму, Адам стал насаживать ее на себя резче и через несколько движений кончил ей прямо в рот.

Чуть выровняв дыхание, он уже привычным жестом намотал ее волосы на кулак — так, как нравилось и ей, и ему — и подтянул Еву к себе. Впечатался влажным поцелуем ей в рот, смешивая их вкусы и запахи, и ощущая, что этот симбиоз дурманит голову сильнее, чем что бы то ни было.

— Мне было безумно хорошо, — ответил Адам, проводя языком по ее губам. — Если бы только знал, какая развратница в тебе кроется, то взял бы тебя в первый день прямо с порога. И даже не в секретарши. — Его рука прошлась по ее спине ласкающим движением, а губы скользнули к уху, которое тут же начали ласкать. — Боже, Ева, почему мне тебя так мало? — выдохнул Левандовский, обводя языком ушную раковину. — После всего, что было, я хочу тебя ещё сильнее. — Он спустился поцелуями к ее плечу и чуть прикусил нежную кожу, оставляя на Еве свою отметину. — Я провел бы с тобой так весь день, — пробормотал Адам, зализывая укус, — но, наверное, всё-таки придется поесть, потому что на твоём кофе мы долго не протянем, а я собираюсь взять тебя в сексуальный плен надолго.

Поцеловав ее в последний раз, Левандовский нехотя выбрался из постели и пошел в ванную. Вернувшись оттуда, принялся одеваться — все те же брюки, брошенные ночью на пол, слегка мятая рубашка и никакого галстука — сегодня он хотел быть совсем не тем, кем привык быть много лет, а потому решил послать к черту идеально отглаженные костюмы, а вместе с ними — и строгий порядок, по которому жил. Хотя бы на эти несколько дней, когда желал принадлежать только той женщине, что была рядом.

Они вышли из дома около полудня и двинулись по старым улочкам, мощеным брусчаткой, к рыночной площади, где множество туристов уже прогуливались вокруг Суконных рядов, рассматривая товары и расположенные на площади достопримечательности. Левандовский отметил, что почти в каждом доме первый этаж занимали рестораны, причем самые разнообразные — от итальянской пиццерии до Макдональдса. Они же с Евой решили отдать предпочтение ресторану польской кухни Wesele.

Обстановка внутри заведения оказалась простой, но уютной. Они заняли столик в углу, и, откинувшись на спинку мягкого кресла, Адам открыл меню, но, едва на него посмотрев, перевел взгляд на Еву:

— Чем ты хотела бы заняться сегодня? Кроме того, чем мы уже занимались только что и займемся ещё не раз, — спросил он, усмехнувшись.

Еве совершенно не нравилось слово «надолго», которое произнёс Адам, но она гнала от себя атакующие со всех сторон мысли о том, что всё, объединяющее их в данный момент с Левандовским, может закончиться. Пусть не прямо сейчас, но когда-нибудь этим отношениям придёт конец. Как то было миллион раз до неё, и как то будет после. И хоть сейчас Ева чувствовала себя особенной, она понимал — слишком уж надеяться, что так будет всегда, не стоит.

Адам сказал, что ему мало того, что было между ними, и Ева поняла, что чувствует то же самое. Но говорить об этом в ответ не стала — боялась показаться навязчивой, не зная, были ли таковыми те, кто делил с её мужем постель до неё.

Пока Адам был в душе, Ева сидела по-турецки на постели, задумчиво крутила кольцо на безымянном пальце и думала о том, что ждёт их дальше. Слишком короткие дни, отведённые на «замену свадебному путешествию» скоро закончатся, и они снова вернутся в сумрачный Екатеринбург, где их ждёт что-то, о чём Ева пока даже не подозревала. И не хотела знать. Но ведь сейчас у Евы есть так много… даже несколько дней, которые она проведёт с Левандовским, способны стать тем, что останется жить в воспоминаниях, даже если по возвращении её ожидает крах собственных иллюзий.

Она поднялась с постели, бросила взгляд на разбросанные то тут, то там вещи и, едва улыбнувшись, подошла к окну, не стесняясь наготы. То, что она позволяла себе делать, когда была рядом с Адамом, словно искусный скульптор вылепило из Евы совсем другую женщину. Открытую и откровенную, готовую на всё, что бы ни предложил её мужчина. Левандовскому было мало того, что он уже получил от Евы? О, она разделяла с ним это ощущение. Ей тоже было слишком мало всего, что способен был дать ей Адам. И Ева знала, что сделает всё от неё зависящее, чтобы он желал её как можно дольше.