Глава 20

С трудом подтягиваю кверху свинцовые веки и непроизвольно морщусь. Вонь стоит такая, что режет слизистую глаз и носа. Да и состояние у меня под стать вонищи — плотно упаковать в мусорный пакет и выбросить на помойку.

Ощущение, что в голове отрабатывает заоблачную цену ударная установка — то бухает бас-бочка, то противно дребезжит хай-хэт, то на высокой ноте взвизгивает крэш. Плечи ноют, спину ломит, как будто я снова разгружала машину картошки.

Да-да, и такой опыт был в моей нескучной жизни. Снежный коллапс, нажравшиеся грузчики, машина, гружёная овощами и доехавшая до склада ночью в тридцатиградусный мороз. Пятитонник я разгружала одна. Подтягивала пятидесятикилограммовые мешки к краю борта, взваливала на горб, крабом подползала к паллету и сбрасывала невъебенно тяжёлую ношу туда.

А водитель-тварюга, привёзший товар, смолил в сторонке сигарету за сигаретой, сплёвывал недовольство и маты, потому что разгрузка затягивалась, мороз крепчал, а чайку-кофейку с печеньками и тёплую комнату я ему не предложила.

Четыре часа унижения и каторжного труда. Даже я со своим весом и выдержкой выдохлась на первом метре кузова. Всё остальное таскала на чистом упрямстве и на страхе сдаться и попортить товар, за который было уже оплачено. И никого не ебёт, что грузчики в пьяном обмороке валяются за холодильниками.

Потом, отлежавшись на ящиках в каморке кладовщика, первым, что я сделала с начала рабочего дня — уволила алкашню, набрала новых работяг и сменила поставщика овощной продукции. Потому что нехер отправлять с машиной безрукого водилу и не давать ему в придачу людей для разгрузки, даже с учётом небольшой скидки. Разница в рубль с килограмма оказалась для меня дорогой.

Вот и сейчас я мучительно отдираю голову от вполне мягкой поверхности и думаю, что моя доверчивость обошлась мне слишком дорого. Наивная дура. Повестись на россказни Льдышечки и самой побежать в ловушку.

— Твою мать! Да что ж так плохо? — как дракон выплёвываю облачко дыма и перетекаю в вертикальное положение, спуская ноги на пол.

Оглядываюсь и фигею. Стены, пол, мебель из стекла. Сквозь прозрачную крышу заглядывает бархатная чернота неба с россыпью драгоценных звёзд. В изящной грани светильников загадочно мерцает огонь. И вся эта атмосфера создаёт настоящее волшебство как в сказочном замке.

— Наконец-то очнулась, — вваливается старая бабка, одеянием и всклокоченностью похожая на ведьму. Именно такими изображают нечисть в книгах и в фильмах. — Как себя чувствуешь, девочка?

— Как будто переехали асфальтоукладчиком, — наклоняюсь вбок, отстраняясь от дымящегося веника, что трясётся у бабки в руке.

— Не знаю, что такое асфальтоукладчик, но немудрено, — вырисовывает над моей головой непонятные знаки тлеющими ветками. — Переход между мирами, бесконтрольная сила, опустошение резерва. Ничего. Верея подлечит, Ксарк подпитает.

Бабка чего-то говорит, делает какие-то пасы руками, а я не разбираю ни слова. И не из-за другого языка. Удивительно, но то ли речь здесь родная русская, то ли мой мозг изучил чужеземное наречье. Я не слышу ничего после фразы «переход между мирами», находясь в ошеломительном состояние.

Первый раз за неделю мне встретился человек, знающий, что душа моя не отсюда. Возможно, ведьма знает и зачем. И совсем здорово, если знает, как вернуться мне обратно, потому что тому бесполому Нечто веры с моей стороны было не много. Я вообще никогда не верила всяким пидорам и гермафродитам.

— Вы знаете откуда я? — отмахиваюсь от надоевших кривляний и пытаюсь встать, но сил в ногах не больше чем у комара в тренажёрном зале. Вроде на блин штанги сел, а поднять всё равно не может.

— Нет, — с шипением суёт вонючий веник ведьма в кадку с водой. — Знаю, что чужая, а именно из какого мира мне неизвестно.

— Может скажите где я и как сюда попала? — ещё раз сканирую стены с потолком, больше не пытаясь пользоваться ногами. Вот подлечит меня какая-то Верея, да подпитает какой-то…

— В Пустоши, — перебивает мои размышления ведьма. — В замке нашего правителя Ксарка. Он то тебя и принёс.

— Зачем? — свожу брови домиком и кошу под глупенькую, хлопая опахалами.

— Из-за пророчества, — пожимает бабка плечами, как будто мне стало всё понятно. — Ты должна оживить эти земли.

Тяну шею и заглядываю в окно. Жирная, щедро смазанная сливочным маслом, луна достаточно хорошо освещает пустоту, тянущуюся далеко за горизонт. Была я как-то в пустыне. Бескрайние пески, ребристые дюны, редкие насыпи камней и какая-то ущербная жизнь, больше похожая на выживание.

— Мёртвое нельзя оживить, — пафосно задираю подбородок, театрально произнося фразу.

— Давным-давно тут цвели луга, текли бурные реки, люди охотились в лесах. Варалия была одной из самых богатых стран. Привечали магию, поклонялись богам, чтили Варга, строили для него храмы. Государство процветало, пока король Дарий не забыл о слове, данном супруге у алтаря, и не привёл в супружеское ложе Розальду из Теодории. Молодая теодорийка быстро прибрала власть в свои руки. Каралина, будучи беременной королевским первенцем, вынуждена была бежать, чтобы сохранить жизни себе и нерождённому ребёнку. Нищенское существование, голод, горе, болезни подточили здоровье Каралины, а грандиозная свадьба в день рождения её сына сломала окончательно. Преданная королева вся в крови заявилась на церемонию в храм, призвала Варга и прокляла Дария. Платой стал новорождённый малыш, брошенный в огонь на алтаре.

— Господи, — зажимаю ладонью открывшийся рот, боясь даже представить такую картину. — Что за дичь?

— Каралина прокляла мужа на бездетность, чтобы его род сгинул вместе с ним, — уточнила ведьма.

— Но король не был бы королём, если бы не обманул проклятье, — задумчиво произношу.

— Дарий заключил сделку с Валисом, — криво усмехнувшись, продолжает бабка. — За наследника от Розальды правитель пообещал чего-угодно. Оказалось, такое безобидное «чего угодно» стало смертельным оружием для Варалии. Сначала Вал настоял на разрушение храмов Варга, потом в ход пошли новые писания, оспаривающие право тёмного бога на земли. К тому времени, как Розальда разродилась слабым и больным ребёнком, имя Варга оказалось под запретом, как и память о нём.

— С тех пор Варалия угасала, превращаясь в Пустошь, — хрустально дзынькает открывшаяся дверь, пропуская в стеклянную спальню мужчину.