Глава 4

— Аделия долго билась в истерике, изорвала свадебное платье, пожгла все подношения почившего жениха и, совсем обессилив, упала в кровать. Заснула, но постоянно вздрагивает во сне и бубнит проклятия, — суетится вокруг меня дородная тётка с простецким лицом и с огромными дойками, мерно колышущимися от каждого движения. Судя по голосу, её у своей постели я ещё не слышала. — Она-то уже представляла себя во дворце нашего правителя, а тут такой скандал. Глубокоуважаемый королевский лекарь оказался насильником. Если бы его не покарал Святой Валис, хозяин оскопил, а потом четвертовал бы негодяя собственными руками.

Женщина постоянно поправляет одеяло, смачивает полотенце и кладёт мне на лоб, ласково убирая с лица пряди. И кудахчет, кудахчет, кудахчет, не замолкая.

— А маменька ваша плакала, когда говорила с папенькой, — гладит по ладони и коротко сжимает своими пальцами. — Кричала, что не могли вы по своей воле пойти в подземелье с мужчиной. Что не так вы воспитаны.

Закатываю глаза. Может быть эта тощая девица и не так воспитана, а на моём опыте и не через такое приходилось пройти. Один раз даже проснулась с двумя гостями с Кавказа, хорошо приложившись вечером в кабаке к водочке. Ох, я потом дня три не могла сидеть и глотать нормально. Ощущение, что драли меня мужики во все дыры от души.

— Пришлось даже напоить хозяйку настойкой на сон-траве, чтобы успокоить немного, — продолжает делиться со мной последними новостями тётка. Странно, она тараторит монотонно, но от её заботливой тональности накрывает каким-то спокойствием и тягучей сонливостью, будто я не нахожусь в чужеродной реальности. — А хозяин как отослал вестника королю, так сразу заперся в кабинете и не выходит. Лишь грохот раздаётся из-за двери да звон бьющегося стекла.

В общем, поверхностная картина не сильно проясняет моё положение. Если основываться на глупых книжонках, что я читала в юном возрасте, меня, вернее мою душу, перенесло в далёкое прошлое, где живут в замках, не знают про энергетический прогресс и служат какому-то королю.

У молодки, в тщедушном теле которой не повезло мне застрять, есть мать, вышедшая из простолюдинок, отец — зажиточный купец или землевладелец, и старшая сестра. Был ещё жених сестрички, на которого возлагались большие надежды, но он позарился на младшенькую и снасильничал под крышей гостеприимного дома. Правда, поплатился за это, сгорев заживо.

Моментально всплывают жуткие кадры в подземелье и фантомная боль внизу живота при чужеродном вторжение. Походу, это был не сон. И не Святой Валис покарал насильника. Я чётко вспоминаю как по моим рукам пляшут языки пламени, задорно перепрыгивая на мужика, кривляющегося у меня между ног.

И вот тут всплывают вопросы поважнее, чем место моего пребывания. Откуда взялся этот огонь, так вольготно бегающий по мне? Почему насильник вспыхнул от него как факел, пропитанный бензином, а у меня нет ни малейшего ожога? А самое главное, что случилось со мной в настоящем? Погибла? В коме? В психушке под наркотой?

Мне очень захотелось надеяться, что я лежу в больнице под аппаратами и вижу какую-то параллельную реальность, из которой обязательно вернусь, когда приду в себя. Достаточно было осознавать временность и краткосрочность моего нахождения здесь, чтобы смириться и просто дождаться этого дня. И я дождусь. Побуду Ларелией, потерявшей память, попытаюсь разузнать побольше о тонкостях местной материи и постараюсь вписаться в неё, не привлекая излишнего внимания.

— В доме затеяли генеральную уборку, — переходит от меня к окну тётка и с треском распахивает здоровенное окно, впуская свежий воздух. Комнату тут же наполняют запахи сена, прожаренной солнцем земли и стоялой воды. — Из деревни нагнали народу, чтобы успеть до приезда дознавателей. Чую, не досчитаемся столового серебра после такого нашествия. Но разве сейчас есть кому дело до вилок с ложками?

Меня точно не беспокоят столовые приборы. За шевелением занавесок я вижу дверь на балкон и ловлю себя на том, что не могу не пойти и не добавить ещё немного знаний о новом мире.

— Может вам ягодный отвар принести? — так кстати предлагает наседка, отвлекаясь от окна.

— И чего-нибудь поесть, — киваю, стягивая со лба нагревшееся полотенце.

Баба шустро смывается из спальни, а я отбрасываю одеяло, подхожу к стеклянной двери и толкаю её наружу, с любопытством осматривая раскинувшиеся просторы.

Обширные поля, поделённые на разноцветные квадраты, за ними пёстрый луг с пасущимися стадами, в низине серые крыши приземистых домов, мелькающие точки живущих там людей. А на горизонте чернеет непроходимый лес, карабкающийся на неприступные скалы. И над всем этим необыкновенной синевы небо, цепляющее верхушки далёких гор.

Красота, пока не переведёшь взгляд на антураж поближе. Прямо под балконом мощная стена и ров с поросшей ряской жижей, справа пыльный двор со снующими курами и прислугой, слева, скорее всего, парадный въезд с высоченными воротами. Широкая дорожка, выложенная отшлифованным булыжником и обрамлённая кустами малиновых роз.

Откидываюсь назад, упираясь поясницей на перила, задираю голову, разглядывая монументальность серого камня. Метров десять вверх, не считая семи, что под балконом. Башни по углам, глазницы бойниц по периметру. Настоящая крепость, готовая держать длительную осаду.

— Тварь! Мелкая дрянь! — прерывает экскурсию женский визг, и вокруг шеи смыкаются чьи-то пальцы, давя и с яростью перетягивая меня через ограду. — Чтоб ты сдохла, мразь, ещё в детстве! Чтоб ты вообще не родилась!