Глава 2

С оглашения завещания прошло три недели. Сладкий жаркий май сменился неожиданно прохладным июнем. По утрам в первых числах даже морозило, и идеально подстриженная трава в теткином саду покрывалась белым инеем. А некоторые цветы, поторопившиеся распуститься, роняли побитые холодом лепестки.

— Вишни не будет, — сообщил Виталик.

Они взялись завтракать вместе. Она попросила. И не потому, что он готовил, — очень тошно было сидеть на огромной кухне одной. Одиночество рождало рой недобрых мыслей в адрес покойной тетки. Да и в свой собственный тоже.

Она ни на что не годилась! Первый лист книги оставался белоснежным. Нет, в самом верху она напечатала свои имя и фамилию — Кира Воробьева. Ниже кавычки, три точки, кавычки закрыла. Еще ниже написала — «глава», поставила цифру «один». И все! На этом творческий процесс приостановился.

Она не знала, о чем писать, — вот! Ее детские заметки, когда-то приводившие тетку в дикий восторг, никуда не годились. Они даже ни под один жанр не подпадали. Она их называла теперь «записками одуревшей от жары и летних занятий с репетиторами девочки». Той девочки давно нет. Есть взрослая девушка, чей возраст предательски крался к тридцатке. Девушка никого не любила и почти ничего не знала о чувствах. Нет, предательство в ее жизни случилось — с Олегом. Но то было не очень серьезно. Юношески восторженно и только.

А вот настоящего, сильного, великого чувства она не испытывала никогда. О чем писать? О том, чего не знала? Нет. Так нельзя.

О природе и погоде? Там все тоже повторяется. Цикл за циклом: весна, лето, осень, зима. И вода в озере всегда одинаковая — мутная, тяжелая, неподвижная. О сплетнях, подслушанных в магазине пару дней назад? Так кому интересно читать о покушении на кражу со взломом? Кражи-то не случилось, сработала сигнализация. И воришек соседка заметила. Пара ребят в балаклавах.

— И ведь не узнать их в этих масках! — испуганно таращила глаза та самая женщина, чей разговор Кира подслушала, лениво слоняясь между стеллажами с товарами. — Знать бы, кто это!

— В чем были одеты? — зачем-то встряла в разговор Кира, хватая с полки самую большую пачку чипсов.

— В одежде, в чем же еще! — возмутилась женщина. — Не голые же бежали, когда сигнализация завизжала, и я следом!

— Так в чем были неголые? — настырничала Кира, прямо там вскрывая упаковку и принимаясь закидывать чипсы в рот. — Можете точно вспомнить? Это же важно. По одежде можно узнать, если только они не были в одинаковых черных комбинезонах.

— В шортах они были. Один в джинсовых длинных, — подумав, проговорила женщина. — Второй… А вот второй в коротких, красных, ноги гладкие. Стройные, как у девушки.

— Может, это девушка и была? — предположила Кира, чем повергла рассказчицу в глубокий ступор.

— Девушка? — ахнула та, прикладывая обе ладошки к груди. — А вот вы сказали, и я поняла, что да — вторая девушка. Ноги не мужские. И еще футболки у них были одинаковые с надписями. Как же это я забыла! Вы молодец, Кира. Надо бежать к Степанычу, а то он успокоился: кражи не случилось, и ладно. А если снова куда-нибудь полезут?

То, что женщина знала, как ее зовут, Киру не удивило. Многие помнили племянницу Евдокии Михайловны еще по летним каникулам. И знали, кто унаследовал ее дом.

Со Степанычем Кира была лично знакома. Тот любил заходить к тетке в гости, якобы на чай. Среднего роста, кривоногий, с совершенно плоским животом, который не менял своей формы даже после щедрого теткиного угощения. А угощать Степаныча она любила. И тот любил угощаться, а еще засиживаться допоздна. У одной ли Евдокии Михайловны засиживался участковый, Кире было неведомо. И неинтересно. Ни тогда, ни теперь…

Расплатившись за съеденную наполовину пачку чипсов, она ушла домой. Поднялась на второй этаж в свой кабинет, устроенный теткой так, как она много лет мечтала. И снова просидела полдня, уставившись в чистый лист…

— Прости, что ты сказал? — встряхнулась она за завтраком от нехороших, темных мыслей.

— Вишни не будет в этом году, — повторил Виталик. — Сегодня особенно жестко шарахнуло морозом. Хорошо, я предусмотрительно окурил сад.

— Что сделал? — вытаращилась Кира.

— В четыре утра встал и окурил сад специальным средством, помогающим при весенних заморозках, — пояснил он, не меняя интонации и выражения лица.

— Уже лето, — поправила она его со злостью.

— И летом бывают заморозки. Они особенно страшны. И все плодовые, где уже появилась завязь…

— О боже! — взвыла Кира, швырнула чайную ложечку на стол, вскочила и направилась к выходу с кухни, бормоча на ходу: — Я этого не вынесу ни два, ни пять, ни десять лет! Я с ума тут сойду! Какая книга?! О чем?! О побитых морозом завязях? Хороша история!

— Мужика убили, — прилетело ей в спину.

Тон при этом не поменялся. Виталик как про побитые морозом завязи плодово-ягодных культур сказал, так и про убитого мужика сообщил.

— Что?! — споткнулась Кира на пороге и медленно повернулась. — Какого мужика?

— Того, которого пытались ограбить. Не вышло, его и убили.

Виталик сидел за столом и без остановки таскал из вазочки вишневый конфитюр — тетка наготовила лет на пять вперед. Он всем на свете яствам предпочитал его. Без хлеба или булочек, ел ложками. Граммов по триста за утро уничтожал. И чая литр.

— Как так? Не понимаю!

Кира вернулась за стол. Села на свое место и тут же вырвала у него из рук ложку, швырнув в граненый стакан Виталика. Он из него любил чай пить — из стакана в подстаканнике.

— Рассказывай! — потребовала она, проигнорировав его обиженный взгляд.

— А что рассказывать? Я утром пошел за хлебом в пекарню. Ты же любишь булки с маком на завтрак…

Да, она любила. С детства! Витые маленькие булочки размером с ее кулачок. С маково-масляной начинкой и сахарной посыпкой. И таких больше нигде не выпекали. Только в этом дачном поселке, в пекарне Саврасовых. Основали свое дело они очень давно и исправно снабжали капризных жителей дачного поселка первоклассной выпечкой. А кто-то из жителей, вернувшись из Франции, утверждал, что таких круассанов, как у Саврасовых, даже в Париже не пробовал.

— Булок сегодня на завтрак я не обнаружила, — уколола его взглядом Кира.

— Пекарня была закрыта. Очередь выстроилась. На двери замок, и печи холодные. От них всегда поутру тепло на улицу идет.

— Что дальше? При чем тут убитый мужик и пекарня Саврасовых?

— Так Саврасова и убили. Которого из них — не знаю. Но пекарня пока стоит закрытой. Все пошли за хлебом в супермаркет. Твое печенье оттуда. Не понравилось?

Она к нему, к слову, не притронулась. Да и вообще ничего не ела за завтраком. Не было аппетита.

— В каком смысле — которого? — уточнила она у Виталика, который снова принялся жрать теткин вишневый конфитюр.

— В семье Саврасовых четверо мужчин. Отец — основатель пекарни. Двое сыновей и зять. Все они работают на него. Про зятя, правда, точно не скажу. Он часто уезжает. Но живут все в одном доме, он огромный.

— С сигнализацией, — рассеянно отметила она.

— Возможно, — меланхолично пожал плечами Виталик.

— Где убили Саврасова? — Поймав его недоуменный взгляд, она уточнила: — Все равно, какого! Где?

— Наверное, в доме. У ворот машины стояли, полиции и медиков. Только не спрашивай меня, как убили, во сколько, чем? Я не знаю. Хочешь, поговори со Степанычем, он там бегал, суетился. Теперь наверняка по дворам пойдет, с опросом. Как два года назад, когда конкурента Саврасова нашли утопленным в озере.

— Да ладно! — вытаращилась на него Кира.

В голове, с сонно перекатывающимися мыслями о собственной никчемности, на мгновение сделалось пусто и гулко, но тут же мозг принялся генерировать странные идеи, которые принято называть версиями. За минуту их сложилось три, нет, целых четыре.

По лестнице бежала так, как в детстве не бегала — через две ступеньки. Схватила с полки трикотажное платье лимонного цвета, длиною до щиколоток. Кожаные черные сандалии на все случаи жизни стояли у порога дома. Все туфли на каблуках и платформе были забыты и погребены в коробках на широких антресолях за лестницей. Через пять минут она бойко шагала в сторону дома участкового. Его служебная машина стояла у забора, Кира рассмотрела из окон второго этажа. Значит, он дома.

Егор Степанович Смешнов прожил в дачном поселке всю свою сознательную жизнь. Кире так виделось. Она его помнила со времен своих первых летних каникул. И именно таким — худым, кривоногим, с темной густой шевелюрой без намека на седину, круглым лицом, без выдающихся носа и рта и с прищуренными голубыми глазами.

Он не поменялся за эти годы ничуть. Его словно заморозили. Ни грамма лишнего веса, ни единой морщины на лице, ни одного седого волоса. Ну разве что несколько неглубоких морщинок в углах глаз. И то лишь потому, что он постоянно щурился, полагала Кира.

— Егор Степанович, а чего это вы дома? Не на месте преступления? — влетая в его калитку, засыпала участкового вопросами Кира.

Тот в задумчивости стоял прямо на узкой дорожке, ведущей к крыльцу, с большой модной чашкой в левой руке и что-то неторопливо пил из нее. Егор Степанович был в форме, но без фуражки. Что пил?

Кофе он не любил категорически. Кира помнила. Значит, чай. Или, прости господи, молоко. По ее понятиям молоко люди должны переставать пить еще в младенчестве. Что за напиток? Какая в нем польза? У нее лично одно ворчание в животе.

— И вам здравствуйте, Кира Сергеевна. — спокойно отреагировал на ее появление участковый.

— Здрассте, — опомнилась она и подступила к Степанычу почти вплотную. — Так чего вы не на месте убийства?

— Там без меня есть кому похлопотать. Я свои функции выполнил. — Он широким жестом указал на скамейки и дощатый стол под яблоней. — Присаживайтесь, Кира Сергеевна, раз в гости заглянули. Чай будем пить.

Она послушно присела на деревянную скамью, отполированную задом Степаныча до зеркального блеска. Локти положила на стол, поджидая хозяина. Тот вернулся через несколько минут с двумя чайными чашками в одной руке, судя по виду, совершенно новыми, электрическим чайником в другой и пакетом с какой-то магазинной выпечкой под мышкой. Все поставил и положил на стол. Влил из чайника кипятка. Из кармана форменной рубашки достал два чайных пакетика. Швырнул их в чашки. Подтолкнул к ней пакет с овсяным печеньем.

— Ты любила в детстве. Угощайся. — Он присел напротив на вторую скамью. Глянул с усмешкой. — Так что хотела-то, Кира Сергеевна?

— Что случилось в доме Саврасовых, Степаныч? — Ее рука полезла в пакет, схватила два печенья. — Кого убили? Хозяина?

— Хозяина.

— А как, как убили? — Кира втолкнула в рот почти половину печенья, оказавшегося именно того самого вкуса — из детства. — Выстрела никто не слышал, значит, ножом? Задушили?

— Его тело было обнаружено на первом этаже возле лестницы. Прямо аккурат у первой ступеньки. У него сломана шея.

— Ух ты!

Второе печенье исчезло. Кира потянулась за третьим. Вкусно было невозможно! Даже вкуснее ароматных маковых плюшек, которые Виталик ей таскал на завтрак из пекарни Саврасовых.

— Считаете, несчастный случай? Он свалился с лестницы? Пьяный был?

— Он не пил.

— Так, а…

Кира хлебнула из чашки пакетированного чая и сочла, что он тоже невозможно вкусный. Гораздо вкуснее того, что готовил Виталик, колдуя над чайником минут по десять.

— А во сколько наступила смерть Саврасова?

— Предположительно часа в два ночи.

— Чего он на лестнице забыл?

— Хороший вопрос, — похвалил ее участковый и неожиданно, глянув на нее с непонятной тоской, проговорил: — Как же ты на Евдокию похожа! Просто одно лицо в молодости.

— Да погодите вы с Евдокией! — одернула его Кира, глянув с обидой.

Вот уж на кого она не хотела быть похожа, так это на тетку. Комплимент тоже!

— Что он мог делать на лестнице в два часа ночи? Его спальня где располагалась? Санузел там был рядом? Если на втором, он мог воспользоваться туалетом там же. Дома-то все типовые. Один застройщик был в свое время. У нас такая же планировка. А если на первом этаже спал, то какого черта его понесло на лестницу?

Участковый вдруг крепко задумался. И снова сказал:

— Хороший вопрос.

— И что там с его конкурентом, которого выловили из озера два года назад? Что за история? Мог кто-то из его родни отомстить? И еще…

— Помолчи, пожалуйста, Кира, — попросил ее участковый незнакомым мягким голосом. — Я думать буду.