104

Дина

Делал для меня все эти годы… Что?

Я медленно сползаю по стенке: ноги перестают слушаться, а руки трясутся как у алкоголички. Воздух превращается в ядовитый газ. Открываю рот, делаю глубокий вдох, но надышаться не могу. Сердце колотится с бешеной скоростью, в висках гудит.

— Делал для меня? — выдавливаю через силу. — Получается, Дамира ты тоже сделал инвалидом… Для меня?

Давид меняется в лице моментально. Если минуту назад его глаза пылали гневом, то сейчас он быстро-быстро моргает, приподнимает брови и смотрит на меня удивленным взглядом.

А я не знаю, откуда взялась эта смелость. Страх испарился, исчез. Давид начал играть в открытую, а я… Устала. Вымоталась за все эти годы, живя черте как!

Это не моя жизнь, а чужая. Я каждый день задаю себе вопросы: что здесь делаю, почему плыву по течению? Ведь я хотела счастья, но вместо этого… В сердце одна лишь боль, а в душе пустота.

— Что за хуйню ты несёшь? — Давид повышает тон, но я уже ничему не удивляюсь.

Я не знаю этого человека, точнее, не знакома со всеми его масками. А то, что он их имеет — убедилась лично: Дамир, Рената и, наверное, это ещё не все.

Делаю глубокий вдох, храбрясь изо всех сил.

Нет, Фатхетдинов, тебе меня не запугать! Я не «твоя» Рената, а женщина, по которой ты сходишь с ума. Поэтому…

Поднимаю взгляд вверх и на одном дыхании выдаю:

— Два года назад ты избил Дамира, когда он был пьяным.

Секундная пауза, а потом:

— Бред, — он хватает меня за плечи и начинает трясти, — кто тебе сказал? Откуда ты взяла эту чушь?

Я кривлюсь от боли, но муж не сбавляет оборотов. Он напирает на меня снова и снова, пока я окончательно не дохожу до точки кипения.

Плевать, что будет потом.

Либо сейчас, либо никогда!

— Я слышала твой разговор с Ренатой, когда ты ей угрожал и, — опускаю взгляд на его пальцы, — наверное, тряс, как сейчас трясешь меня. Отпусти! Мне больно, Давид.

— Дин, я… — он замолкает, обдумывая мою последнюю фразу.

Ослабляет хватку, а затем и вовсе отходит, делая несколько шагов назад.

Когда Давид садится на бортик ванной, я облегченно вздыхаю. Душа по-прежнему болит, но эта боль иная, нежели два часа назад, когда я обо всем узнала. Сейчас — тупые спазмы в груди, будто кровоточат старые раны.

— Знаешь, Фатхетдинов, — смело произношу, поправляя платье и снимая разорванные колготки и трусики. — Ты, как был дураком два года назад, так им и остался.

— Я люблю тебя, Дина, и всю дорогу любил. И всё, что я делал, то только из-за любви к тебе.

— Дурацкая у тебя любовь. Одержимая. Больная. Так не любят, Давид!

— А как любят? Как твой Шагаев? Втихаря и в стороне, — криво ухмыляется, — как трус?

— Да что ты знаешь о его любви? — произношу на эмоциях. — Ты… Вот ничего абсолютно не знаешь. Любить — это дарить счастье своей половинке любой ценой, даже во вред себе. А ты…

Мне нечего сказать, точнее, больше не хочется. Я услышала всё, что нужно и этого достаточно, чтобы мой привычный мир перевернулся вверх дном.

Я выхожу из ванной комнаты, не говоря ни слова. Закрываюсь с сыном в детской комнате и весь оставшийся день игнорирую попытки мужа помириться. Давид сдаётся. Не напирает, не пытается вывести на диалог, а просто запирается в своём кабинете и сидит там до самой ночи.

На следующий день я просыпаюсь с утра пораньше и по привычке готовлю завтрак для нас троих. Делаю всё на автомате, стараясь не думать, что это в последний раз: чёрный кофе для мужа и овсянка, сваренная на обезжиренном молоке.

Мы встречаемся с Давидом на кухне. Я отвожу в сторону взгляд, сухо произнося: «Доброе утро», а муж подходит ко мне со спины и, обняв за талию обеими руками, зарывается лицом на моём плече.

— Ангелочек, прости меня, пожалуйста. Я не сдержался вчера, но это больше не повторится.

Его «ангелочек» заставляет меня закатить глаза и скривится, словно от зубной боли.

— Твой кофе, — отвечаю холодным тоном, а затем разжимаю на талии кольцо мужских рук и отхожу в сторону.

Давид благодарит за кофе и, взяв со стола чашку дымящегося напитка, подносит к губам.

— Я хочу пожить отдельно, — произношу я, а Давид, не ожидав подобного поворота, давится кофе.

— Исключено, — отвечает безапелляционно, но меня это уже не волнует.

— Если ты не понял, то я поставила тебя перед фактом, а не спросила разрешения.

— Дина, нет! Я не позволю тебе жить отдельно. Ты моя жена, поэтому остаешься в этом доме вместе со своим мужем.

— Отлично. Значит, я подам на развод.

— Ты не сделаешь этого, — качает головой, нервно теребя манжет рубашки. — Не позволю.

— Да? — глотаю истерический смешок. — Не позволишь?

— Нет. Даже не думай. В моей семье никогда не было разводов.

— Значит, ты будешь первым… В «своей» семье.