Глава 3
Из лагеря меня выводил всё тот же солдат, нещадно поторапливая. Быстро преодолев первые бараки, мы почти бегом выскочили за ворота, где стоял целый ряд вместительных черных повозок с изящными вензелями на дверцах. Один из лакеев услужливо показал солдату на карету, в которой мне предстояло ехать, и тот, снова схватив за локоть, лично впихнул меня туда.
В карете было тесно, это я поняла сразу, как только одновременно наступила на две ноги двух разных хозяек, а затем, пытаясь сохранить равновесие, заехала локтями по лицу еще троим.
- Осторожнее! – шипят на родном диалекте сразу с нескольких сторон, и тут же две руки хватают меня за шиворот и усаживают куда-то между двумя телами, которые в полной темноте разглядеть я не могу чисто физически.
Стоило мне только нормально усесться, как повозка тронулась, сразу набрав довольно приличную скорость.
- Я – Гретэль, - нарушаю воцарившееся молчание.
- Аника, - говорит кто-то напротив, - и предвосхищая твои вопросы: нет, мы не знаем, куда нас везут, и да, мы такие же пленницы как и ты.
После такого приема говорить больше не хотелось, но мысли о Бруно накатывали волнами жгучей боли, и чтобы отвлечься, я всё же постаралась поддержать разговор. Но все молчали, готовые разговаривать лишь о том, что нас ждет, но об этом в свою очередь не хотела говорить я. Зачем заранее переживать возможные невзгоды, если можно пережить их только один раз, в реальности?
Разговор завял сам собой.
Ехали мы по меркам недавнего пешего путешествия недолго, всего часа два или три. Но по приезде сразу выходить нам запретили, повелев оставаться внутри до тех пор, пока не позовут.
Не звали нас даже дольше, чем длилась поездка, но в конце концов очередной солдат открыл дверцу кареты и кивком головы указал на выход.
Быстро выходим стройной вереницей из человек десяти и, ежась от ночного холода, заходим в едва различимый в темноте особняк. Там нас тут же встречают и провожают в большой зал, где стоят уже знакомая мадам и еще один значительно менее лощеный толстенький мужчина, оглядевший нашу процессию с усталостью, но без негативных эмоций.
- Не то, всё не то, Анабель, - бурчит, вытирая платочком пот со лба, - гиблое дело искать среди пленниц. Если и найдем, то давно потухших.
- Ищи, - мадам строго приказывает, - ищи, пока не найдешь.
Мужчина вздыхает и осматривает нас чуть внимательнее.
В душе загорается надежда. Похоже, ничего страшного с нами не сделают, а шансов на то, что меня кто-то «найдет» практически нет, раз поиски длятся так долго.
- А что это там у вас, девушка? – вдруг спрашивает толстячок.
В испуге поднимаю глаза и понимаю, что обращался он точно ко мне.
- Где? – сглатываю.
- В рукаве, - мужчина вдруг стремительно засеменил в мою сторону, - что у вас в рукаве?
Дрожащими пальцами вытаскиваю из рукава веточку ландыша.
Мужчина осторожно выхватывает ее из моих рук и внимательно оглядывает. По мере осмотра, его глаза недоверчиво расширяются, а на щеках появляется горячительный румянец.
- Анабель, - голос его глух от неопределимых эмоций, - возможно, это оно.
Бросаю на леди полный паники взгляд, но та не реагирует, лишь осматривает меня чуть более внимательно, чем раньше.
- Отведите ее в мой кабинет, - наконец произносит куда-то в сторону, - я хочу с ней поговорить.
Неприметный парень в форме лакея и с внешностью военного подходит ко мне, но на удивление не хватает грубо, как привыкли делать наши пленители, а осторожно подхватывает под руку и, чисто формально указав свободной рукой направление, ведет меня в коридор.
Не спорю, стараясь показать себя, как пленница, с лучшей стороны, а сама незаметно оглядываюсь, пытаясь найти хоть какие-то пути к побегу.
Окно, окно, множество дверей…
- Не советую, - вдруг говорит мой сопровождающий, - всё равно поймаем.
Ну, это мы еще посмотрим.
Кабинетом оказался заполненный стеллажами и столами зал, способный вместить в себя целое управление, а не только одну сухощавую мадам. В этом изысканном, вылизанном до блеска помещении я чувствую себя неожиданно робко, словно ребенок, случайно заглянувший на запретную территорию взрослых. Очень остро вдруг вспомнились и пыльные, слипшиеся в колтун короткие волосы, и грязные разводы на лице, и порванная, пропитавшаяся грязью одежда, которая этой обстановке не подходила даже во время покупки, что уж о сейчас говорить.
Указав на ближайший стул, «лакей» тенью проскальзывает к стене, а я неловко усаживаюсь на самый краешек сиденья, краснея от одной мысли, что этот, словно только что сошедший с каталога, предмет мебели наверняка сохранит на себе отпечаток грязи от моей одежды.
- Как тебя зовут? – мадам входит в кабинет почти сразу после нас, и под ее острым взглядом чувство неловкости достигает апогея.
Даже не думала, что такая ерунда, как несоответствие обстановке, еще может меня смутить.
Но смущает. И я, как и в детстве, ничего не могу с этим поделать.
- Гретэль, - отвечаю тихо, и тут же подавляю вспышку раздражения. Мне бы хотелось, чтобы мой голос звучал уверенно и сильно, но строгая мадам, так напоминающая школьных педагогов, и богатая обстановка, в которой мне никогда раньше не доводилось бывать, пугают даже больше жестоких солдат, к которым я давно привыкла.
- Значит, Гретэль, - мадам, усевшаяся напротив, вдруг поощрительно улыбнулась, еще сильнее напомнив школьную учительницу, - немного необычное имя.
- Вполне обычное в наших краях, - пожимаю плечами.
В комнату, стараясь ступать незаметно, заходит тот самый толстенький мужчина и застывает у входа.
- Хочешь чаю, Гретэль? – задают мне самый необычный вопрос за последний год.
- Нет, спасибо, - тут же отказываюсь, не желая демонстрировать полное отсутствие светских манер. Почему-то сейчас это казалось стыдным, как бы глупо ни звучало.
- А зря, у меня есть замечательные пирожные, - мадам снова улыбнулась.
Сердце замирает.
Еда?
- Тогда я бы не отказалась, - говорю, позабыв про всякий стыд и неловкость, и передо мной тут же оказывается кружка горячего чаю и два изумительных на вид пирожных, которыми я так залюбовалась, что даже не обратила внимание на то, что появились они словно из ниоткуда.
Дрожащими пальцами беру в руку ложечку и неуклюже отщипываю маленький кусочек. Вкусовые рецепторы взрываются от давно позабытых ощущений, и я невольно прикрываю глаза, стараясь сдержать стон удовольствия.
- Вкусно? – спрашивает мадам, не переставая пристально меня изучать.
- Да, только очень сладко, - позабывшись искренне отвечаю.
- Ты просто отвыкла от сладкого, - участливо кивает леди, давая мне время доесть.
Сметаю предложенное в мгновение ока и, чуть расслабившись, усаживаюсь на стуле поудобнее, чувствуя легкую тошноту и головокружение от резко поднявшегося в крови сахара.
- Скажи, девочка, ты чистокровная жительница этих земель? – не выдержав, спрашивает от дверей мужчина.
Жительница я, конечно, чистокровная, но отнюдь не глупая.
- Вроде бы да, - киваю неуверенно, - родилась я точно здесь, но мама с папой приехали из Западного королевства. Но это же всё равно считается, что я чистокровная, да? – наивно хлопаю глазками. На самом деле, и мои родители, и бабушки с дедушками и вообще все поколения на много веков назад жили исключительно на этой земле, но говорить об этом я точно не собиралась.
- Но черты твоего лица явно выдают в тебе прирожденную жительницу этого края, - замечает мадам.
- Значит, я все-таки чистокровная, - счастливо и глупо улыбаюсь, изо всех сил пытаясь подать им мысль, что это случайность. Не знаю, зачем я им нужна, и что меня ждет в случае «одобрения», но Бруно взять с собой я не смогу точно, поэтому делаю всё, чтобы не пройти это своеобразное собеседование с неясными требованиями.
- Ты любишь растения, Гретэль? – мадам откидывается на спинку стула.
- Конечно, мы возделываем их денно и нощно, - киваю с всё той же глупой улыбкой, - правда, я не очень умею с ними обращаться, - делаю вид, что сожалею, - но буду учиться, обещаю!
- Не умеешь с ними обращаться? – хмыкает мужчина. – Тогда что это? – он достает веточку ландыша.
Опускаю голову, изображая скорбь.
- Цветок, - отвечаю грустно.
- И откуда же у тебя этот цветок? – задает мадам совершенно правильный вопрос.
- Я… - намеренно вспомнив Бруно, выдавливаю из себя слезы, - я… не хотела бы… простите. - Выдерживаю драматическую паузу. – Этот стебель подарила мне моя напарница во время нашего перехода из одного лагеря в другой. Она сорвала его, чтобы мне не было грустно, а через несколько часов упала без сил.
Опустив голову, очень показательно грущу.
- Ты, наверное, пыталась ей помочь? – сочувственно спрашивает мужчина.
Запинаюсь, судорожно пытаясь проанализировать, какой именно ответ в этом случае будет неправильным. Вспоминаю все обрывки, что удалось услышать: любовь к растениям, чистокровность, что-то, что должно было «потухнуть» в пленницах… интуитивно неправильный ответ скорее таков:
- Я, конечно же, хотела бы, - делаю вид, что юлю, - но вы же понимаете, как тяжело было идти… Если бы я попыталась, то просто упала бы рядом, и мы пропали бы обе…
Воцаряется гнетущее молчание, во время которого все пристально смотрят на меня.
- Что скажешь, Ян? – обращается мадам к кому-то.
- Умная. Ни слова правды. – Хмыкает тот самый «лакей», что вел меня сюда.
Едва заметно вздрагиваю. Как он раскусил мою ложь?
- Анабель, я думаю, всё понятно, - вступает в разговор толстячок, - бери девочку, не о чем думать.
- Пожалуй, ты прав, - склоняет голову леди, а мой взгляд сам собой падает на ближайшее приоткрытое окно. Если сейчас резко рвануть, то есть шанс затеряться в темноте, а вот если меня где-то запрут, причем запирают нас обычно в подвалах, то шансов сбежать будет значительно меньше.
Не думаю больше!
Резко срываюсь с места!
- Куда! – вырывается у «лакея», и он тоже кидается ко мне, но я привыкла отчаянно бороться до последнего. Влетаю в окно, с ноги его распахивая, и кидаюсь вниз, тут же перекатываясь на скользкой траве и беря максимальный разгон, на который только способна.
Но убежать далеко не получилось. Чужие руки обхватывают меня сзади, валят на траву, обездвиживают, а затем тащат обратно к окну.
Брыкаюсь, царапаюсь, пытаюсь кусаться, но тщетно.
Я проиграла.
Немного запыхавшийся лакей закидывает меня обратно в окно и тащит за шиворот к мадам, всё так же спокойно восседающей в кресле.
- Да, - внезапно говорит она, - эта девочка нам подходит.
- Подхожу для чего? – резко спрашиваю, больше не пытаясь изображать послушность и кроткость.
- Ты узнаешь, моя дорогая, - спокойно произносит леди, - но не сейчас. Думаю, ты устала, а ночь не лучшее время для серьезных разговоров. Поешь, прими ванну, выспись, и мы поговорим.
Из этого списка меня устраивало разве что поесть. Но спорить явно бессмысленно, поэтому я позволила лакею вновь схватить себя и вывести обратно в коридор.
– Узнай о ней всё, - доносится до меня на грани слышимости.
Гулко сглатываю от мысли, что они могут узнать о Бруно. В груди холодеет от осознания того, как сильно я могу подставить брата, если сбегу и не успею вызволить его из лагеря. А ехали мы долго, вернуться за Бруно пешком за ночь вряд ли получится, даже если я смогу вспомнить дорогу. Значит, побег откладывается.
- Сюда, - лакей, поплутав по коридорам, выводит меня в жилое крыло особняка и указывает на одну из явно гостевых комнат, - горничную вам предоставить сейчас не смогут, надеюсь, вы управитесь сами.
Киваю, не желая уточнять, что горничной у меня в этой жизни никогда и не было. Впрочем, наверное, я выгляжу настолько плохо, что мужчина сомневается, умею ли я пользоваться умывальником вовсе.
Комната, несмотря на вероятно скромный для аристократов вид, оказалась роскошнее любой другой, в которой мне доводилось бывать. Мягкая даже на вид кровать, огромный шкаф, стол, несколько стульев, ширма, зеркало во весь рост – почти всё это было мне в новинку. В новинку была и оборудованная по последнему слову техники ванная комната, в которой я готова была бы жить даже без мягкой кровати.
Но радоваться неожиданной удаче не получалось. Вопрос цены тревожил как никогда раньше, а от мыслей об оставшемся в грязном бараке маленьком брате хотелось лезть на стену.
Поэтому я постаралась занять себя насущными вопросами: в первую очередь, за неимением еды, я приняла ванну. Впервые за этот год, настоящую, пенную ванну. Чистая вода на время избавила от хандры благодаря осознанию, что в лагере даже пили мы воду куда грязнее той, в которой я сейчас мылась.
Обычным дегтярным мылом я драила и драила свои волосы и тело, не в силах избавиться от ощущения покрывающей меня въевшейся в кожу грязи. Но к стоящим на полках склянкам я не притронулась – выглядеть чистой это одно, а вот выглядеть ухоженнее чем я есть, мне точно не нужно. Вдруг увидят, что после купаний лучше не стало и отпустят, найдя кого-то менее дохлого.
А «дохлая», пожалуй, сейчас самое близкое ко мне определение. Я давно не видела себя без слоя грязи, и сейчас незнакомка в зеркале невольно пугала. Ввалившиеся щеки, синие тени под глазами, землистого цвета кожа, покрытая очагами сыпи, навсегда спутавшиеся короткие волосы и неестественная худоба. В целом, можно было грязью и не пачкаться, от меня вполне бы шарахались и без нее.
Выйдя обратно в спальню, обнаруживаю на прикроватном столике поднос с богатым ужином и едва не взвизгиваю от счастья. Зверский голод, мучивший непрерывно, разом напомнил о себе, и я больше ни о чем не думая, накинулась на еду. Но съесть удалось едва ли треть от предложенного. Почувствовав тошноту и совершеннейшую невозможность проглотить еще хоть крошку, я откинулась на подушку и тут же уснула.