Глава 2
Несмотря на недоедание и изнуряющие физические нагрузки, я всё еще не достигла той степени худобы, после которой девушек признают больными или негодными к прислуживанию, поэтому втягиваю живот и изо всех сил тянусь телом вверх, чтобы по возможности нигде не обозначить «лишние» килограммы.
Но проверяющий, немолодой уже мужчина с безразличным взглядом, все равно останавливается напротив меня, с сомнением оглядывая спрятанное в старые тряпки тело, а затем еще более пристально изучая черты моего лица.
- Женщина, - констатирует себе под нос, явно обнаружив в моем наличии некое несоответствие представляемой картине мира.
Перестаю дышать.
Нет, я не единственная женщина среди присутствующих, но остальные либо еще считаются детьми, либо уже совсем старухи, либо больны и уродливы. И мне с каждым разом всё сложнее проходить по этой тонкой ниточке между «недостаточно хороша, чтобы быть прислугой» и «непригодна к работе в принципе».
Чувствуя, что нахожусь на волоске от того, чтобы отправиться куда-то, где точно не будет Бруно, набираюсь смелости и, претворившись, что не поняла смысла придирчивого взгляда, делаю едва заметный шаг вперед, четко рапортуя:
- Гретэль Свон. С рождения обучалась фермерскому делу, знаю все стадии выращивания овощей, фруктов и ягод, готова работать не покладая рук на благо славной армии великой Империи! – столько лжи за раз я давно не выдавала.
Снова опустив голову, отсчитываю ровно пять ударов бешено колотящегося сердца до того, как звучит безразличное:
- Ладно.
И офицер идет дальше.
От накатившего облегчения едва не падаю, но упасть не дает забывшийся Бруно, бросившийся мне на шею, едва услышал вердикт.
- Нет, Бруно, встань в строй, - шепчу, насильно разжимая руки брата, и толчком возвращая его на место.
Но в душе ярким пожаром разгорается ликование: я остаюсь, я буду с братом, мы будем вместе возделывать землю, а потом, возможно, сбежим, как только закончится бесконечная война, финал которой по всем скудным новостям, что до нас доходили, уже не за горами. И каким бы ни был её исход, мир без сражений лучше легализированных смертей с обеих сторон.
Оставшаяся часть сортировки пролетела незаметно, а по ее окончании нам наконец дали немного еды: кружку с водой и по два кусочка черного хлеба на каждого. Царский завтрак по нашим меркам, если так пойдет и дальше, жить здесь будет вполне сносно. Особенно, если учесть наличие лесов вокруг и наступающее лето.
После перекуса, организованного прямо на ходу, нас повели обозревать фронт работ, который оказался весьма внушительным. Поле в буквальном смысле было непаханое, и прежде, чем начать тут что-либо выращивать, предстояло долго и упорно готовить к этому землю.
Всем крепким мужчинам тут же были вручены новенькие лопаты, а меня, Бруно и остальных слабых членов лагеря отправили помогать бороться с растительностью.
Первые часы я добросовестно боролась, правда, победа, в основном доставалась траве, но я давно уже поняла, что здесь излишнее усердие в работе оценено никем не будет, а вот ту лишнюю краюшку хлеба, которую ты сожжешь, тратя силы на могучую травку, достающую тебе до подбородка, уже никто не вернет.
Настроение было приятным - радость от того, что с Бруно нас не разлучат, а работа предстоит вполне себе сносная тлела внутри светлым шариком, сжигавшим на подлете все мрачные мысли. Но когда солнце уже начало путь к закату, а желудок Бруно запел нечто непереводимое, но точно голодное, шарик внутри всё же поугас, и пришлось признать, что условия в этом лагере вовсе не такие царские, как могло показаться. Кормить нас снова тюремщики явно не собирались.
Еще час спустя родные черные круги перед глазами снова порадовали своим присутствием, и я, не выдержав, тихо шепнула Бруно:
- Прикрой.
Брат понятливо кивнул, и я, присев и передвигаясь практически ползком, шмыгнула к кромке леса.
Маневр был рискованный, но не безрассудный. Минут двадцать форы у меня точно было, и их, как оказалось, вполне хватило: из леса я возвращалась с целой пригоршней наполовину белой, но уже вполне вкусной земляники.
- Держи, - отдаю большую часть брату, несмотря на адский голод. Но тот непримиримо мотает головой из стороны в сторону, рискуя привлечь к нам лишнее внимание, и отсыпает мне часть ягод обратно так, чтобы в обеих ладонях осталась ровно половина.
Не спорю, позволяя ему почувствовать себя взрослым. Пусть он лучше проявляет характер и учится принимать решения самостоятельно, чем молча соглашается со всем, что я говорю. Если он останется однажды один, это пригодится куда больше навыка выполнять приказы.
Земляника хоть и не утолила голод, но всё же помогла продержаться до сигнала о завершении работ. Уставшие, но довольные, мы стройными рядами возвращались к баракам, как вдруг необычное после привычных серых и черных цветов ярко-синее пятно привлекло моё внимание.
Одетая с иголочки немолодая аристократка стояла посреди центральной площади и сосредоточенно вглядывалась в вереницу заключенных. Рядом с ней переминался с ноги на ногу начальник лагеря и выглядел при этом столь почтительно, что сразу стало понятно: лагерь посетил кто-то очень и очень важный.
Вот только что такой женщине, явно самых голубых кровей, могло понадобиться в нашем богом забытом (и, на беду, имперцами вспомненном) краю?
Брат, тоже заметивший гостью, с любопытством замедляется, и я тут же спохватываюсь.
- Не смотри, Бруно, опусти голову, - шепчу, сама повторяя те же действия, - не привлекай внимания, кем бы она ни была.
Брат послушно утыкается взглядом в землю, но зычный голос начальства не дает прошмыгнуть к своему бараку.
- Всем женщинам от пятнадцать до сорока построиться!
В груди похолодело, а руку сжали пальцы Бруно.
- Гретэль, почему…
- Иди в дом, Бруно, - шепчу будто не своим голосом, - иди. Я вернусь как только смогу.
Отправив после недолгого спора постоянно оглядывающегося брата вперед, быстро добегаю до указанной линии построения.
- Почему так мало? – недовольно прищуривается мадам, как только тридцать девушек предстают перед ее взглядом.
- Все, что есть, - виновато разводит руками командир, - молодых женщин редко отправляют на подобный труд, всё больше в прислужницы…
- А если и отправляют, то самых неказистых? – хмыкает аристократка, и в ее голосе неожиданно слышится отчуждение.
Командир не отвечает, лишь показательно отводит глаза. А мадам вдруг плавно шагает вперед, вставая к нам почти вплотную, и начинает цепко вглядываться в наши лица. Одна… вторая… третья…
Быстро размазав грязь по щекам, в который раз опускаю голову, стараясь встать так, чтобы короткие волосы закрыли большую часть лица. Но цепкие пальцы вдруг обхватывают подбородок, заставляя приподнять его, и ясные темно-синие глаза требовательно впиваются в мои.
Не дышу.
Чужой взгляд медленно скользит от моих скул к подбородку, от бровей к губам и наконец снова возвращается к глазам.
- Эту, - звучит приговор, - умойте ее хоть немного и посадите в карету к другим девушкам.
- Мадам, но… - тут же стушевался начальник лагеря, - …нам бы не хотелось проблем…
- Они у вас будут, если вы не исполните мой приказ, - надменная леди блеснула глазами в сторону мужчины, и тот покорно склонился, больше не пытаясь спорить. – Ваша пленница либо вернется утром, либо мой поверенный привезет любую сумму, какую вы скажете. У вас есть пятнадцать минут. Остальные здесь присутствующие дамы меня не интересуют, - женщина развернулась и более ни на кого не глядя, величественным шагом направилась в сторону выхода из лагеря.
- Вперед, - равнодушно толкает меня солдат, подошедший по зову начальника.
Ни жива, ни мертва, я с трудом переставляю ватные ноги, стараясь сосредоточиться только на том, чтобы слезы, скопившиеся в уголках глаз не потекли по грязным щекам, и Бруно, который вот-вот меня увидит, не понял, что я плачу.
Нет, нельзя, я должна быть сильной до конца. Плевать, что меня ждет, главное, вернуться к брату и не напугать его перед долгими часами разлуки.
- Не туда, - вдруг сбивает меня с шага солдат, потянув левее, - к этому дому ближе, - кивает на соседний с нашим барак.
- Но мне нужно к своей умывальне и кровати, - спорю, чувствуя, как страх и апатия сменяются жгучей яростью, - здесь всего на пару сотен метров дальше, пожалуйста, - голос дрожит от едва сдерживаемых эмоций, а интонация весьма далека от покорной мольбы, отзывающейся в пленителях лучше всего. Может быть, именно поэтому ничего не выходит.
- Нет, - звучит безразлично-строгое.
- Пожалуйста, дайте попрощаться с братом, - шепчу.
- Я сказал пошла! – солдат пихает сильнее, и я не выдерживаю.
Резким рывком вырываю свой локоть из цепких пальцев и со всей силы бросаюсь к своему бараку, подгоняемая каким-то усталым отчаянием от понимания, что всё, это наконец случилось. Растерявшийся солдат реагирует не сразу и дает мне фору, за время которой я отдаляюсь достаточно, чтобы успеть добежать до входа, пролететь первый этаж, забраться по лестнице, задыхаясь от резкого бега на вечно голодный желудок, и проскочить к кровати Бруно, который тут же поднялся мне навстречу.
И всё понял.
Его плечи разом опустились, и без того бледное лицо осунулось, резко обозначив скулы и синяки под глазами, губы дернулись, но тут же сжались, и он твердо посмотрел мне в глаза.
- Гретэль, я справлюсь, - говорит мой маленький мужчина, и я не выдерживаю, всхлипываю.
- Я вернусь уже утром, вот увидишь, - обнимая его, шепчу, - а даже если и нет, я все равно приду за тобой, слышишь? Всегда приду, где бы ты ни был.
- Я верю, - шепчет Бруно сдавлено, борясь со слезами так же, как и я недавно, а затем через силу отстраняется и улыбается знакомой вымученной улыбкой, так часто появляющейся на моих губах. – И обязательно дождусь. Вот, возьми, - он вдруг достает из рукава сорванную вчера веточку ландыша, на удивление почти не потерявшую свой цветущий вид, - пусть теперь она помогает тебе.
Сглатываю, принимая подарок, и понимаю, как много должна ему сказать и про осторожность, и про разумное питание тем, что не всегда можно назвать едой, и про правильное поведение с тюремщиками, но ворвавшийся следом за мной солдат отрывает меня от брата и практически тащит в умывальную.
- Быстрее! – рвано приказывает. – Иначе сам умою.
Благодарная за то, что он не стал наказывать, незаметно сунув веточку цветка в рукав, быстро смываю под тонкой струйкой вонючей воды всё, что можно смыть, намерено оставляя разводы в районе глаз, губ, ушей, портя, тем самым, восприятие своей внешности еще сильнее. А затем на секунду позволяю себе застыть, выдохнуть, на миг встретить свой взгляд и понять, что эта девочка из зеркала точно справится. Не важно с чем, справится.
И выхожу из комнаты.
- Последите за ним, пожалуйста, - обращаюсь к нашему ближайшему соседу, худому старику, с которым мы успели немного подружиться, и тот сочувственно кивает.
А Бруно ко мне больше не подошел. Сидел на кровати и смотрел на меня, сжавшись в комок и улыбаясь всё той же улыбкой.
- Я люблю тебя. Я вернусь за тобой. – Прошептала одними губами и вышла из комнаты, не оглядываясь.
Обнимать его снова, чтобы потом отпустить, было бы выше моих сил.