Глава 3

Слезы рано или поздно заканчиваются, даже самые горькие.

Я оставалась в реальности, которая никуда не делась. Каменный пол оставался холодным и твердым, железные прутья — неисчезающими, а урчание в животе — настойчивым и унизительным.

Я утерла лицо краем грязного рукава, оставив на ткани мокрые разводы. Истерика отступила, оставив после себя пустоту и странное, леденящее спокойствие. Все, что происходило, было настолько чудовищно, что мозг, исчерпав лимит на страх, похоже, просто сдался и принял это как данность. Словно щелкнул переключатель.

Да, я в клетке. Да, я превращаюсь в нечто… иное. Да, напротив сидит такое же существо и смотрит на меня. Просто факты.

Мой взгляд снова упал на лепешку, валявшуюся в соломе.

Я медленно, преодолевая внутренний протест, протянула руку и подобрала ее. Она была тяжелой и шероховатой на ощупь. Отломила маленький кусочек и сунула его в рот. Жевать было трудно, и лепешка оказалась не только сухой, но и безвкусной. Я механически работала челюстями, чувствуя, как крошки царапают горло.

Что-то странное…

Я провела кончиком языка по зубам и замерла. Резцы были такими же, а вот клыки… Клыки были чуть длиннее и острее, чем должны быть. Еще одно маленькое напоминание, о том, что я больше не та, кем была раньше.

Проглотив комок лепешки, я запила его глотком мутной воды из поилки, и это простое действие, утоление голода и жажды, странным образом вернуло мне крупицу самообладания. Пусть я в клетке, пусть я меняюсь, но я все еще жива. А раз жива, значит, нужно найти выход из этого ада.

Отчаяние — это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить. Где-то там, за этими стенами, существовал другой мир.

Мир, где я жила, спорила с коллегами, смеялась. Мой мир. Где самым страшным для меня было не успеть выполнить работу в сроки и быть уволенной. И я вернусь в него. Обязательно вернусь.

Будет и на моей улице праздник. Я заставила себя поверить в эту старую, как мир, поговорку. Просто нужно выбраться.

Первый шаг — информация. А единственный ее источник сидел напротив и смотрел на меня.

Я собралась с духом, откашлялась, очищая горло от хрипоты. Голос прозвучал тихо, но уже более уверено, чем раньше.

— Ты знаешь, где мы находимся?

Он не ответил. Даже не пошевелился. Его медные глаза были прикованы ко мне, но в них не было и намека на понимание или желание вступить в контакт.

Меня это не остановило. Отчаяние сменилось настырным упрямством. Я попробовала снова и, приподнявшись на коленях, медленнее, четче артикулируя каждое слово, как будто разговаривала с глухим или с иностранцем, спросила:

— Ты… меня… понимаешь? Говоришь?

На этот раз он отреагировал. Не словами, нет. Он чуть склонил голову набок, и в его взгляде промелькнула тень чего-то, отличного от равнодушия. Заинтересованность? Нет, скорее… любопытство.

Молчание было его ответом, но он меня слышал. Понимал ли? Этого я сказать не могла.

По крайней мере, он не рычал и не бросался больше на прутья.

Я не сводила с него глаз, отзеркаливая его же поведение. Если он предпочитал молчать и наблюдать, я буду делать то же самое. У меня в запасе было только терпение и тихое упрямство.

Солнце, пробивавшееся сквозь зарешеченное окно, бросало золотую полосу, медленно сползавшую по стене, вытягивая и без того причудливые тени от наших клеток. В камере становилось прохладнее, и мое новое, чешуйчатое тело, казалось, было к этому куда более восприимчиво. Я ежилась, пытаясь сохранить тепло, и следила за полосой света, как за последней нитью, связывающей с внешним миром.

Когда солнечная полоса окончательно угаснет, наступит ночь — первая ночь в моей новой шкуре.

Я забралась в свой угол, где лежала куча прелой, колючей соломы, служившей и матрасом, и одеялом. Зарылась в нее глубже, пытаясь согреться, но холод каменного пола просачивался сквозь солому, заставляя меня сжиматься в комок.

В тусклом свете я видела очертания рогатого. Он не шевелился, сидя в той же позе, но его глаза были открыты и, мне кажется, были прикованы ко мне.

Я закрыла глаза, пытаясь заснуть, но тело напряглось, когда из его клетки донесся легкий шорох. Приоткрыла один глаз и увидела, как он стянул со свой соломенной подстилки грубую, потертую накидку и протолкнул ее между прутьями в сторону моей клетки. Потом так же медленно вернулся на прежнее место.

Лежать на этом жестком, пахнущем пылью и чужим потом куске ткани было немыслимо. Но еще немыслимее было замерзнуть до костей. Я потянулась, схватила накидку и набросила на себя. Она была теплой.

— Спасибо, — прохрипела я тихим голосом.

Он не ответил. Когда я, сжавшись в его накидке, наконец погрузилась в тяжелый, тревожный сон, мне показалось, что звук его дыхания стал чуть тише.