Часть 56. Яна

Яна

Выскочила из кабинета директрисы и, не видя ничего вокруг, на автомате поплелась на третий этаж. Глаза неудержимо жгли непролитые слёзы.

Откуда она узнала про Заболоцкого? Кто ей рассказал? Никто не знал об этом, ни одна живая душа, кроме него самого и его жены. Но они же в Москве! Как это дошло до Кураги?

Неужели она специально под меня копала, обзванивая и расспрашивая работодателей? Я сильно сомневалась, что жена Заболоцкого или он сам сплетничали по телефону с незнакомой тёткой, вытряхивая грязное бельё. Да и к тому же это неправда! Ну… частично неправда.

И она обмолвилась про шашни в школе, неужели она знает про Яна?

Но, подумав, решила, что нет, иначе она бы точно не стала держать в себе такую сенсацию, после которой она могла бы выгнать меня со свистом, и не придумывать другие, притянутые за уши доводы.

Я шла к ней на ковёр, наивно полагая, что получу выволочку за журнал, и никак не ожидала такого. Это месть, из-за завуча! Это было настолько прозрачно, что не было никаких сомнений.

Остановившись напротив своего кабинета, облокотилась ладонями о подоконник. Нужно привести мысли в порядок, нужно выдохнуть.

Взяла злость: ну почему у меня всё вечно наперекосяк? Если бы не он, этот горе-ухажёр, то всё было бы нормально! Свалился на мою голову этот Денис Павлович!

Где теперь искать работу? До каникул осталось катастрофически мало времени.

А если не уходить? Остаться, на зло! Я не сделала ничего плохого, почему я должна менять работу только потому что директриса запала на завуча? Он мне не нужен, пусть забирает!

Но, с другой стороны, если я уйду из этой школы, станет проще в одном — Ян перестанет быть моим учеником, и это сильно упростит наши отношения. Хоть одна положительная сторона.

Но если уходить, то куда? Ни в одну из школ, кроме вечерней, учитель английского не требовался. А в вечерней всего лишь на полставки, и такая низкая зарплата…

На лестнице послышался стук каблуков Эммы Валентиновны, и я, чтобы не попасться снова ей на глаза, быстро юркнула в кабинет.

Из-за этой суматохи совсем забыла о том, что урок у 11 «Б».

Ученики громко переговаривались, по классу летали смятые бумажки. На доске кто-то жирно вывел мелом "ass" и подкрепил написанное красноречивой иллюстрацией. На моё появление никто не отреагировал, продолжая вести себя развязно.

Проходя к своему столу поймала взгляд Ники: та, сжав губы в тонкую ниточку, смотрела исподлобья. Но хотя бы пришла на урок, что уже хорошо. А потом я увидела Яна: он, сжимая в кулаке карандаш, пристально заглядывал мне в глаза. Смотрел встревоженно, цепко изучая моё лицо. Натянутой улыбкой я могла провести кого угодно, но только не его.

— Извините за задержку, открываем учебники на восемнадцатой странице.

— Задержку, — гоготнул Круглов, покачиваясь на стуле. — А перед нами-то что извиняетесь? Или это кто-то из наших в задержке виноват? — несколько мальчишек подержали нестройным гоготом, девочки тихо захихикали.

— Тему сегодняшнего урока нам расскажет Круглов, — собрав последние крохи самообладания, пропустила шутку мимо ушей.

— А чё я? Дронов хочет! — пробасил Круглов, ткнув пухлым пальцем с обгрызанным ногтём на отличника.

— И я хочу! Кто даёт? — влез Горошков, и класс взорвался от хохота.

Круглов завалился на парту, молотя кулаками по столу, содрогаясь в конвульсиях от смеха. Степаненко выковырнул из стоявшего на подоконнике горшка с засохшей фиалкой горсть земли, и кинул в Дронова. Немцов ловко схватил его рюкзак и, положив на пол, от души пнул: тот пролетел через весь кабинет, рассыпая по пути тетради, ручки и учебники.

Я сидела за столом, и не знала как утихомирить ораву взбесившихся подростков! Опустила голову, уговаривая себя не разрыдаться при всех.

— Заткнулись все, уроды! — громко и чётко произнёс Ян. Голоса стали на полтона ниже, все уставились на Набиева, в ожидании чего-то интересного.

— А если не заткнусь, то что? — вскинулся Круглов, нахально ухмыляясь. — Ты мне не указывай, понятно?

Ян молча поднялся. Класс сразу же затих. Переступая разбросанные между рядами книги и канцелярию из рюкзака Дронова, Ян подошёл к Саше и, взяв того за ворот рубашки, немного приподнял над стулом.

— Так заткнёшься?

— Хрен тебе, понял? Ай, б**!!! — выругался Круглов, получив звонкий удар по уху.

— В следующий раз посыпятся зубы, — предупредил Ян, и неторопливо шагая вернулся на своё место.

Тишина стояла будто неживая, только Круглов что-то бубнил себе под нос, потирая красное ухо.

Все смотрели на меня, ожидая какой-то реакции, но я понятия не имела, как себя повести. Будто впала в ступор.

По идее я должна бы была прочитать Набиеву мораль, что драться нехорошо и всё надо решать мирным путём, но не могла кривить душой, потому что внутри я ликовала, что этого наглеца поставили на место. Даже разговор с Курагой отошёл на второй план, от гордости за Яна.

— Open your books on eighteenth page*, - повторила я, и дети тихо зашуршали страницами, листая учебники.

Такой тишины на своем уроке я не могла припомнить за всю свою практику.

***

— Что случилось? — Ян поравнялся со мной, выцепив-таки на перемене.

Сразу после звонка с урока убежала в учительскую, и как только вышла из кабинета, сразу же наткнулась на ожидающего неподалёку Набиева.

— Может, давай потом? — бросила, озираясь по сторонам, торопливо сбегая вниз по ступенькам.

— Нет уж, давай сейчас, — он взял меня за предплечье и затянул под лестницу. На сложенных вдоль стенки старых матах покоился толстый слой пыли. Ян бесцеремонно прижал меня к ним, закрывая обзор своей крупной фигурой.

— Послушай, это не самая лучшая идея…

— Что там произошло у вас в учительской? — не дослушал он, нахмурив брови заглядывая в глаза. — Ты плакала, я видел.

— Эмма Валентиновна устроила выволочку. Ничего особенного.

— Из-за журнала?

Я молча кивнула. Ну не рассказывать же ему о Заболоцком. Страшно представить, если эта грязная история станет достоянием общественности.

— Но есть и хорошая новость: кажется, я нашла квартиру, — поспешила сменить неприятную тему.

— Серьёзно? Это круто. Надеюсь, не на Минской?

— Нет, тут совсем недалеко. И совершенно бесплатно.

— Вот как? И что это за добрый спонсор-самаритянин? — в голосе засквозили нотки плохо прикрытой ревности.

— Соседка Инны. Давай всё-таки потом поговорим, ладно? — с тревогой выглянула из-за его спины в коридор. Мимо сновали ученики, но, к счастью, никто не обращал на нас никакого внимания.

— Увидимся вечером? — томно выдохнул Ян мне в шею и легко коснулся губами мочки уха. По телу сразу же прошла приятная волна удовольствия от близости, но, собрав волю в кулак, я резко отпрянула, опасаясь быть замеченной.

— Не знаю. Я позвоню, — дождавшись, когда снаружи станет достаточно пусто, выскользнула из-под лестницы. — Да… спасибо тебе.

— За что? — удивился Ян.

— Ну, за Круглова…

— А, это. Я давно уже хотел ему по морде съездить, так что спасибо за повод, — улыбнулся он, и беспечно махнул рукой.

— Яна Альбертовна, а с кем это вы тут… — откуда ни возьмись появившийся завуч заглянул под лестницу.

Ян облокотился о маты, сохраняя невозмутимое выражение лица. Я же густо покраснела, осознавая, как двояко можно расценить эту ситуацию. Да даже не двояко, по-моему, всё было так очевидно!

Денис Павлович хмыкнул себе под нос, но тактично промолчал, уставившись куда-то ниже моего бедра.

— У вас там… э…

Я опустила глаза: на чёрной юбке пыльный отпечаток. Краснея ещё гуще, хотя, казалось бы, куда уж больше, отряхнула одежду и стремглав понеслась по коридору.

Вот что он теперь подумает!? А главное, вдруг разболтает директрисе, я же не знаю, о чём они там воркуют у неё в кабинете.

Будет хотя бы один день, чтобы я не вляпалась в какую-нибудь нелепую ситуацию?! Даже позавидовала Яну, мне бы хоть немного его самообладания. Умеет он посмотреть так, что все вокруг тушуются, ощущая себя идиотами. Даже завуч рядом с ним двух слов связать не мог.

Войдя в кабинет, проверила стул, стол, и только после этого села. С некоторых пор приходилось быть предусмотрительной.

Несколько учеников сидели в кабинете, громко переговариваясь и хохоча. До звонка всего пару минут, а я как всегда была не готова к уроку. Но как сосредоточиться на работе, когда в личной жизни творится такое?

В мыслях крутилось только одно: кто же рассказал Эмме Валентиновне о Заболоцком? И каким будет следующий шаг этого таинственного инкогнито.

***

Сразу после работы поспешила на остановку, постоянно озираясь, разглядывая в лице каждого случайного прохожего таинственного вредителя. Мания преследования достигла своего апогея: казалось, что за мной постоянно кто-то наблюдает, подсматривает, подслушивает. Нужно срочно ограничить наше общение с Яном, по крайней мере в школе и на территории рядом точно. Здесь же просто рассадник любопытных глаз и ушей!

Добравшись на дребезжащем автобусе до дома, открыла дверь и сразу же увидела следы недавней гулянки. Раковина заполнена грязными тарелками, повсюду следы обуви, окурки валялись прямо на полу. У окна, уронив голову на подоконник, спал какой-то мужик. Накатило чувство злости, брезгливости, какого-то безграничного отчаяния. Это никогда не закончится! Никогда.

Тихо прошла в нашу комнату. Коля лежал поперёк дивана и громко храпел, мать, устроившись с краешку, тоже спала. На заляпанном столе, среди объедков, опрокинутая бутылка армянского коньяка, под столом ещё такая же и несколько пустых пивных бутылок. Но шокировало меня другое: на паласе, прямо по центру комнаты, чернело обугленное пятно от утюга. На новом паласе, который мы с Никой совсем недавно тащили с рынка!

Я тратила свои деньги, чтобы вот эти напивались и портили чужое имущество?

Хотелось поднять мать за грудки и вытрясти из неё всю дурь, растолкать храпящего алкоголика и выкинуть взашей на улицу. Закрыть дверь, заколотить окна, сменить замки, и никого не впускать! Бутылки, окурки, пьяные чужаки… Так жить нельзя! Неужели они сами не видят, что это дно?

Невозможно! Надоело так жить! Надоел этот свинарник! Всё, не могу так больше!

Забежав в свою комнату, достала из-под кровати чемодан, раскрыла, и принялась вынимать с полок одежду, хаотично запихивая тряпки в чемодан. Платья, джинсы, бельё… Следом пошли вешалки с пиджаками, куртка, пальто… На полу уже высилась пёстрая гора одежды, а я всё продолжала в безумном состоянии опустошать полки.

Сейчас же уеду отсюда, куда угодно! Сниму номер в гостинице, переночую на вокзале. Нет больше сил смотреть на это всё!

Взял стул, залезла наверх и вытащила спрятанную за постельным бельём коробку из-под обуви. Старые открытки, вырезанные заметки газет, какие-то памятные безделушки из детства. Конверт! Где конверт с деньгами?

Сбросив с кровати сваленные в кучу смятые футболки, вытряхнула содержимое коробки на одеяло. Вот она, бумажка с выведенной красными чернилами накопленной суммой. Каждый раз, докладывая деньги, я переписывала цифру, радуясь, что она растёт, а не уменьшается.

Трижды переворошила рассыпанные мелочи.

Конверт с деньгами исчез.

Не помня себя, выскочила из комнаты и, не церемонясь, грубо растолкала мать. Та с большим усилием приняла вертикальное положение и, непонимающе моргая, уставилась стеклянными глазами.

— Где деньги? — стараясь держать себя в руках, прошипела я.

— К-какие деньги? — обдав волной тошнотворного перегара, пролепетала она.

— Мои деньги! Из коробки!

— Не знаю я ничего, ничего не брала я, — забубнила, явно испугавшись. — Ко-оль, Коль… — толкнула сожителя в бок. Тот лишь что-то хрюкнул, больше ни на что не реагируя.

— Деньги лежали в моей комнате! Наверху! В коробке! — прокричала ей в лицо, будто выплёвывая каждое слово. Руки трясло мелкой дрожью, в горле пересохло.

— Не видела, не брала! Коля! Коль! — повторяла как заведённая мать, расталкивая невменяемого любовника. Щёки и шея покрылись алыми пятнами, глаза бегали, выдавая очевидную ложь.

Впервые в жизни мне захотелось ударить собственную мать, и стало страшно от подобной мысли.

— Это же были мои деньги… на дом… — губы задрожали. Медленно села на табурет, уставившись на испорченный палас.

Два года я копила эту сумму, откладывала каждую копейку ущемляя себя во всем. Ездила по всей Москве, обучая избалованных деток столичных толстосумов. И вот так, разом, потеряла всё, что имела.

Теперь стало ясно, откуда столько дорогой выпивки, закуски, новая одежда… Дура! Как же я сразу не догадалась! Надеялась на порядочность родных людей. Мы же не чужие, она же мать!

Надо было положить деньги на книжку сразу же, а я всё откладывала на потом. А теперь всё… Как теперь быть? Что делать? А как же дом, моя мечта…

Слёзы жгли глаза, я вытирала их рукавом, размазывая тушь. Мать в полголоса причитала, не оставляя попыток разбудить Колю.

У меня нет дома, нет денег, и я скоро останусь без работы. Мать меня ненавидит, сестра видит во мне врага, директор вставляет палки в колёса. Есть Ян… Но ведь никто и никогда не даст нам быть вместе.

Кажется, теперь я начинала понимать, почему спиваются люди. Они просто устали, перестали бороться.

Не знаю, сколько я так просидела. Мать уснула, неудобно привалившись к подлокотнику дивана, а я сидела напротив, утирая слёзы и жалея себя.

Потом поднялась, положила в чемодан все самое необходимое и, так и оставив в своей комнате хаос из разбросанных вещей, молча покинула коммуналку.

***

— Иванникова? Ты чего тут делаешь? Господи, что это с тобой? — Инна стояла на пороге своей квартиры, в домашнем халате и смешных тапочках с меховыми помпонами.

Половину её головы украшали термобигуди, на лице маска из чего-то белого, с налепленными дольками огурцов.

— А… что со мной? — глупо спросила я.

— Ну у тебя всё лицо в разводах туши! Ты так в транспорте ехала, что ли?

Безразлично пожала плечами. Я бомж, нищая и безработная, какое мне дело до разводов какой-то туши?

— Проходи же скорее, чего стоишь, — Инна посторонилась, помогая мне затащить чемодан.

***

— Ну дела-а, — протянула Инна, дослушав до конца мою сбивчиво рассказанную историю.

Выдала практически всё: о расставании с Тимуром, правда, не назвав истинную причину разрыва, об украденных деньгах, о разговоре с Курагой, опустив лишь деталь о Заболоцком.

— Да ты пей чай, пей! И коньяк подливай! Да не жалей ты, чего накрапала как кот наплакал, — Инна от души плеснула янтарной жидкости мне в чашку.

Мы сидели за столом в её маленькой уютной кухне, где кругом кружевные салфетки, забавные солонки и сахарницы, вазочка с конфетами в центре стола. Среди этих милых сердцу мелочей, таких обыденных, и таких для меня недоступных, я чувствовала себя ещё более несчастной.

Не нужны мне миллионы долларов на счету, богатые ухажёры, заграничные путёвки. Я просто хочу жить спокойной жизнью, в своём маленьком доме. Встречаться с парнем, который мне нравится, и не бояться осуждения окружающих. Я хочу кружевные салфетки и вазочку с конфетами.

Инна, слегка захмелевшая, качала головой, честно пытаясь войти в моё положение. Остатки бигуди плавали в остывшей воде на дне ковшика — волосы до конца она так и не накрутила.

— Ситуация, конечно, патовая, врагу не пожелаешь. А точно это мать стащила?

— Или мать, или алкоголик её. Больше некому. Не Ника же, — отпив горький чай с коньяком, поморщилась, ощутив разлившееся внутри грудной клетки жгучее тепло.

— Да уж… Я попрошу бабулю, может, она как-то войдёт в твоё положение и подождёт деньги ещё пару месяцев, а ты потом заработаешь и…

— Инна! Очнись! — перебила, невесело усмехнувшись. — Я эти деньги два года копила, впахивая на двух работах и во всем себе отказывая. Я не заработаю здесь столько за пару месяцев, даже если буду с утра до ночи стоять на панели.

— Нет, но на панели так-то неплохо зарабатывают…

— Инна! — возмутилась я, и мы обе рассмеялись.

— А к Тимуру вернуться? Совсем без вариантов?

— Без.

— А может, тот, из-за кого ты от Тимура ушла, чем-то поможет?

— Да нет у меня никого! — возразила, осознав, что подруга меня уже давно раскусила.

— Ой, брось! Я же вижу, как у тебя глаза светятся! Даже сейчас, стоило только о нём упомянуть, ты буквально расцвела. Так кто он? Я его знаю? — заговорщицки подмигнула Инна, и даже голос понизила, будто кто-то нас мог услышать.

— Нет, он не сможет помочь, есть на то свои веские причины.

— Ну не хочешь говорить — как хочешь, — немного огорчилась Селиванова. — Ладно, что уж. Живи пока у меня, а как Сергеевна в свой пансионат отчалит — этажом ниже переедешь, будем соседками.

— Это, наверное, неудобно… К тебе парень приходит… — замялась я.

— Неудобно, Иванникова, штаны через голову надевать, а всё остальное… — Инна залпом допила коньяк, и поднялась. — Иди в маленькой комнате обустраивайся, сейчас я тебе постель чистую принесу. Кстати о парне, он придёт уже через полчаса, а я ещё не собрана. Сейчас причёску мне делать будешь.

Может, это было действие алкоголя, но я так расчувствовалась, что захотелось расцеловать подругу. И снова она меня выручает, в который раз. Стало жутко стыдно, что я допускала мысль, что она могла меня как-то предать.

В маленькой комнате со скромной обстановкой было тесновато, но по сравнению с коммуналкой, здесь были просто королевские хоромы. И, главное, никаких бездельников за стенкой, никаких криков и ругани.

Разобрала свои скромные пожитки, заняв всего одну полку старого полупустого шифоньера, на столе разложила учебные материалы, канцелярию. В спешке многое забыла, надо будет потом вернуться и забрать оставшееся.

Подумала о Нике, и стало стыдно: бросила её там совсем одну. Ну ничего, решила, что обязательно что-нибудь придумаю, может, заберу её к себе.

А мать… променяла детей на постороннего мужика! Разве это нормально? Даже животные так не поступают! Впрочем, Бог ей судья.

Через сорок минут на свидание убежала цветущая Инна: я стояла на балконе, провожая их пару немного завистливым взглядом.

Она может вот так запросто гулять с любимым, не скрываясь, не боясь осуждения.

Кокетливо оголив колено обтянутое черным нейлоном, Селиванова погрузилась в авто ухажёра, и машина резво отчалила, разогнав своим рыком стайку купающихся в пыли воробьев.

Ужасно захотелось увидеть Яна. Накатила нестерпимая тоска, до ломоты в груди. Подруга-подругой, но так хотелось прижаться в крепкому мужскому плечу, выплакаться в конце концов. Захотелось, чтобы меня элементарно пожалели. Я так устала тянуть всё на себе…

Взяла телефонную трубку и, посидев несколько минут в нерешительности, всё же набрала цифры номера Яна, вращая круглый диск пузатого аппарата.

Гудок, второй, третий…

— Слушаю, — раздалось на том конце провода, и сердце мгновенно сжалось.

— Это я, — пролепетала, почему-то почувствовав себя идиоткой.

— Яна? Сейчас… — раздалось какое-то шуршание, хлопок двери. — Ты откуда звонишь? Всё в порядке? — сказал уже громче.

— Да, в порядке… — не выдержав наплыва эмоций, всхлипнула.

— Я же слышу, что нет! Ты где? Я сейчас приеду.

— Да я просто позвонила… — зачем, вот зачем взваливать на него свои проблемы? Мало ему из-за меня достаётся?

— Не заставляй меня ходить и искать тебя по всему городу! Я же всё равно найду. Говори адрес.

— Давай встретимся в Платоновском сквере, у пруда.

— Я скоро приеду, дождись, — в трубке раздались короткие гудки.

Балкон Инны выходил прямо на этот сквер. Днём по дорожкам манерно прогуливались молодые мамочки с колясками, а вечерами лавочки были усыпаны компаниями шумной молодёжи и влюблёнными парами. Густые деревья и разлапистые кусты идеально подходили для тех, кто хочет скрыться от любопытных взглядов прохожих.

В конце сентября с каждым днём темнеет всё раньше. Вот и сейчас, время ещё не было и восьми, а на город уже опустились сумерки. Заняв дальнюю лавочку в конце аллеи, с нетерпением и трепетом дожидалась Яна.

Мы так редко виделись, какими-то урывками, скрываясь и прячась по углам как преступники.

Я понимала, что пока иначе никак, нужно немного подождать, совсем скоро ему исполнится восемнадцать и никто не будет вправе указывать ему, как жить и с кем встречаться. А если я уйду из этой школы, то у обоих будут окончательно развязаны руки. Но сейчас, когда свалилось столько всего одновременно, действительность окутала будто тяжёлым покрывалом, лишая малейшего просвета и свежего воздуха. Я сидела на лавочке, и ощущала себя такой несчастной и всеми покинутой, что против воли снова заплакала.

Он подошёл сзади, совсем тихо, и нежно обнял за плечи. Я ощущала кожей его прохладную колючую щёку, его ставший таким родным запах.

Ловко перепрыгнув лавочку, Ян сел рядом, с теплотой заглядывая в глаза.

— Почему ты плачешь? Что случилось?

Почему он, молодой и беззаботный, должен грузиться моими проблемами? Как же это стыдно… Но я не могла молчать, слова полились сами собой, как и слёзы…

— Ты уверена, что это мать с сожителем украли деньги? Не сосед? — задумчиво спросил он, выслушав в подробностях мой рассказ.

— Нет, не думаю. Он к нам не заходит, — покачала головой, до сих пор не избавившись от чувства стыда за свою такую непутёвую семью.

— Сколько?

— Что сколько? — шмыгнула носом я.

— Денег было сколько? — терпеливо перепросил он.

— Много… — достала из кармана смятую бумажку, которая когда-то лежала в конверте с деньгами. Взглянув на выведенные красными чернилами цифры, Ян приподнял бровь, и положил листок себе в карман.

— Да, не мало. Но и не то чтобы очень много.

— Это всё, что у меня было. Вообще всё! Если бы не Инна, не знаю, на что жила бы до зарплаты, — положила голову ему на грудь, немного успокоившись.

Расклеилась, как дурочка. Хороша я сейчас: распухшая, с красными глазами и размазанной тушью.

Ян положил руку мне на талию и притянул ближе к себе.

— Не стоит так убиваться из-за каких-то денег, это всего лишь фантики.

— Всего лишь? — возмутилась. — Тебе не понять, потому что ты ни дня не жил, как я!

— Ну-ну, не заводись, мы что-нибудь придумаем, — сцепив пальцы в замок, он заключил меня в плотное кольцо своих рук, и я снова расслабилась, ощущая себя рядом с ним словно в надёжном коконе. В конце концов он прав, это всего лишь фантики. Но без них, увы, тоже нельзя быть полностью счастливой.

Было совсем темно, когда мы, держась за руку подошли к двери Инны. Ещё с улицы я нашла пустые глазницы окон её квартиры, и убедилась, что подруги всё ещё нет дома.

— Пригласишь? — тихо спросил он, сжимая меня в объятиях. На лестничной клетке было темно, лишь в маленькое окошко светила луна, едва озаряя наши сплетённые в один силуэты.

— Не могу — в любой момент может вернуться Инна….

Не успела я это проговорить, как внизу хлопнула подъездная дверь, и по ступенькам раздалось торопливое цоканье шпилек.

Оттолкнув от себя Яна, засуетилась в поиске ключей.

— Это она!

— Упс, попали.

Я не видела его лица, но знала, что он улыбается. Забавно ему! Господи, какой же он всё-таки ещё мальчишка.

— Ничего смешного! Она не должна тебя видеть! — прошипела, ковыряясь в карманах.

Ключи со звоном упали на пол, и пока я вслепую шарила ладонью по пыльному бетону, пока отыскала потерю, Ян куда-то незаметно испарился.

Инна уже поднялась на последний пролет, но, услышав шуршание у своей двери, видимо, остановилась. Стук каблуков стих.

— Это я. Никак не найду в темноте замок, — подала голос, отражаемый от стен звонким эхо.

— Блин, Иванникова, я тут чуть коньки не откинула! — выдохнула подруга, легко забежав наверх. — А ты чего тут торчишь?

— Тебя ждала, — ляпнула первое, что пришло в голову. Глаза уже привыкли к темноте, и я попыталась разглядеть Яна в углу за мусоропроводом. Больше спрятаться тут негде. Ну не в воздухе же он испарился в конце концов!

— Гуляла что ли? Ну и правильно! — пьяненькая Инна зашуршала ключом, пытаясь попасть в замочную скважину. — Пойдём, я нам ещё коньячка принесла.

— Мне, пожалуй, хватит.

— Ну это уже я сама решу. Сегодня ты моя гостья, и степень опьянения определяю тоже я, — Селиванова хихикнула, и открыла-таки дверь.

Жёлтый прямоугольник света осветил лестничную клетку: Яна нигде не было.