Глава 1

Я захожу в квартиру и первым делом сбрасываю надоевшие каблуки. Пусть это выглядит неаккуратно, но когда я выскальзываю из них, то чувствую нереальное облегчение: я дома.

Ноги ноют, поясницу слегка тянет, а по вискам пульсирует усталость, которая, впрочем, за последние годы стала моим фоновым состоянием. Я стягиваю сумку с плеча, вешаю ее на крючок, но ремень соскальзывает, и сумка с грохотом падает на тумбу.

Ну и пусть.

Ключи от машины я кидаю туда же, и после остаюсь в тишине.

Я делаю пару шагов и замечаю бардак, который, кажется, образовался в квартире сам собой. Плед сполз с дивана, на журнальном столике — чашка с остывшим кофе и забытая зарядка. В раковине — гора посуды, и это не катастрофа, но этого вполне достаточно, чтобы зацепиться за сей бардак придирчивым взглядом.

Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и закатываю рукава блузки. Я затеваю уборку, чтобы ни о чем не думать, потому что если остановлюсь, если позволю себе просто постоять в этой тишине, мысли тут же полезут наружу. А мне сейчас нельзя думать. Катастрофически нельзя думать!

Я привыкла глушить свои мысли делами.

Так было всегда. Делу время, потехе — час, так ведь нас учили, верно?

Я включаю свет на кухне, беру губку, выдавливаю средство для мытья посуды и начинаю с тарелок. Теплая вода обжигает пальцы, а пена слегка щекочет кожу, и я сосредотачиваюсь на этом ощущении, будто оно может удержать меня в настоящем.

А в настоящем мне тридцать четыре года, из них я замужем вот уже шестнадцать лет. Приличный срок, да? И последние несколько лет из них я живу так, будто мой дом — не место силы, а поле боя, на котором давно некому побеждать.

Мы с Данияром вместе с восемнадцати. Смешно говорить это вслух, но иногда мне кажется, что я прожила с ним целую жизнь. Мы выросли рядом друг с другом. Прошли через бедность, первые съемные квартиры, его карьеру, мои попытки найти себя и наши общие победы и провалы. Мы были командой.

Ключевое слово — были.

Теперь мы просто два упрямых человека, застрявших в этом бардаке жизни…

Я ставлю вымытую тарелку в сушилку и слышу, как хлопает входная дверь. Звук знакомый до мельчайших деталей. Данияр всегда хлопает дверью чуть сильнее, чем нужно, и он делает это не нарочно — просто таков он есть. Прямолинейный, резкий, не привыкший сглаживать углы.

И я тоже эти углы более не сглаживаю!

Никаких компромиссов.

К черту компромиссы…

Я не оборачиваюсь и не иду его встречать.

Слышу, как он стягивает ботинки, как он бросает ключи на тумбочку. Его шаги — уверенные, тяжелые — направляются в сторону кухни, но я продолжаю мыть посуду, будто меня здесь нет.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю на автомате, не поднимая головы.

Он проходит ближе и останавливается у обеденного стола. На нем тоже бардак. Мы ругались вчера ночью и убираться никто из нас не пришел…

Я краем глаза замечаю, как Дан ослабляет галстук, расстегивает пару пуговиц на рубашке. Мой муж высокий, широкоплечий, с той самой тяжелой мужской энергетикой, которая раньше меня успокаивала, а теперь давит. В свои тридцать восемь он выглядит именно так, как должен выглядеть мужчина, привыкший контролировать все вокруг: собранный, ухоженный, напряженный.

Между нами нет искры и нет тепла уже очень давно. Есть только привычка и голая усталость…

— Ужинать будешь? — спрашиваю я машинально.

— Нет, — отвечает он после короткой паузы. — Перекусил.

Конечно, он перекусил.

Я не спрашиваю где.

Я домываю чашку, ставлю ее в сушилку и, не меняя тона, говорю:

— Твоя любовница приходила ко мне сегодня.

Вода продолжает шуметь, я ее не выключаю. Я жду реакции, но ее нет. Нет, черт возьми!

Нет ни резкого вдоха, ни удивительного «чего?».

— И чего она хотела? — спокойно спрашивает Данияр.

Вот в этот момент становится окончательно ясно: для нас обоих это давно перестало быть драмой. Разговоры о любовнице — уже скорее норма.

— Просила отпустить тебя, — горько усмехаюсь. — Сказала, что я держу тебя и мешаю вашему счастью.

Я наконец выключаю воду. В кухне становится слишком тихо, и я чувствую его взгляд на своей спине.

— Извини, — говорит он после паузы. — Я обещаю поговорить с ней.

Я фыркаю и даже не пытаюсь скрыть сарказм:

— Обязательно, — киваю. — Извинения приняты.

Я вытираю руки полотенцем, аккуратно вешаю его на крючок и только потом разворачиваюсь. Мы смотрим друг на друга, как два человека, которые слишком много знают друг о друге, чтобы притворяться.

— Может, уже просто разведемся, Данияр? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает. Делает шаг вперед ко мне, потом еще один. Ставит руки по обе стороны от меня, упираясь ладонями в столешницу. Его тело слишком близко — так, что его дыхание касается моего лица.

Но меня это больше не трогает.

Увы.

— Юль, ты же знаешь, у меня предвыборная кампания, — выдыхает он.

— Плевать я на нее хотела…

Я хочу пройти мимо него, но он резко хватает меня за локоть и притормаживает возле себя.

Его любимая стратегия — применять силу, и эта стратегия сейчас меня жутко злит!

— А что, если я не хочу разводиться, Юль? — спрашивает он низко.

Я поднимаю бровь.

— Что, молодая помощница тебе надоела?

В его глазах мелькает раздражение.

— Я всегда тебе говорил, и сейчас говорю: она тебя никогда не заменит.

Пауза.

— К тому же, ты сама сказала, что я могу иметь кого хочу.

Я резко толкаю его в грудь, заставляя отступить на шаг.

— Так имей кого хочешь, — с холодной усмешкой бросаю я. — А мне дай развод. Я устала от тебя, Сухов!

Я намеренно называю его по фамилии. Это всегда бьет точнее любого удара!

Я разворачиваюсь и делаю шаг в сторону.

В этот момент за спиной раздается глухой удар, и на кухне что-то с грохотом падает и разбивается. Я не оборачиваюсь, но знаю — это посуда. Та самая, которую я только что аккуратно расставляла.

Посуда у нас летает не первый месяц и даже год…

— Дай мне еще месяц, — жестко говорит Дан. — Получишь свой развод. А сейчас у меня завал по работе, и разводиться мне особо некогда.

Я останавливаясь в проеме кухни и поправляю свою юбку, разглаживая невидимые складки.

Вот так мы и живем.

Между ультиматумами и паузами.

Между «потом» и «некогда».

Я вообще-то сильная, и я давно научилась справляться со всеми трудностями. Я научилась жить с мыслью, что в этом доме никогда не будет детских голосов. Научилась засыпать одна, даже когда он рядом. Научилась отпускать его к другим женщинам, так, что теперь это стало нормой.

Я просто больше не знаю, зачем держаться за то, что давно перестало быть домом.

Поэтому отвечаю спокойно, почти равнодушно:

— Месяц, и не больше. И донеси до своей помощницы, что я уж точно не из тех бывших жен, кто станет мешать вашему счастью.

Он напрягается. Я вижу это боковым зрением, как его плечи каменеют.

— Всенепременно, — отвечает сквозь зубы.

Я делаю шаг в сторону и уже знаю, что сейчас будет, но тем не менее все равно добиваю его. Потому что хочу, чтобы ему тоже было больно!

— И, может быть, она родит тебе здоровую дочь, — бросаю остро, нарочно, почти лениво.

— Что ты сказала?!

Я слышу, как его голос становится низким. Опасным. Очень опасным для меня!

Я не отвечаю, и в следующую секунду я слышу его быстрые шаги.

Слишком быстрые!

Я разворачиваюсь и бегу. Почти лечу по коридору, затем ныряю в спальню, захлопываю дверь и поворачиваю замок. Сердце колотится так, что аж больно…

Удар в дверь.

Еще один.

Дверь содрогается снова и снова, после чего я слышу его рык:

— Ты еще раз такое скажешь — я разнесу эту дверь к чертям! Я предупреждал тебя! Я предупреждал тебя так не говорить!

Я прижимаюсь спиной к двери, ладони дрожат.

— Мне может к черту не нужна больше никакая дочь! — кричит он. — Мне нужна была только ты и наша дочь!

Глаза жжет от непролитых слез. Я сползаю по двери на пол, обнимаю колени и кусаю губы, чтобы не застонать вслух.

Шаги Данияра удаляются, но это еще не конец. Где-то на кухне что-то с грохотом разбивается, и вот это уже конец. Вдребезги.