Глава 2

Этой ночью я не сплю.

После грохота разбитой посуды и после его тяжелого «дай мне еще месяц» сон не приходит. Я лежу на спине, смотрю в потолок и считаю минуты, потому что даже выйти из спальни я не могу.

Мне не страшно, нет.

Но я знаю, что он еще не остыл, поэтому выходить я не решаюсь.

Я слышала, как он ходил по квартире туда-сюда, не находя себе места, и как в конце хлопнула дверь кабинета. Мы снова разошлись по разным углам — привычно и без слов.

Часы на прикроватной тумбочке светятся бледно-синим.

23:47.

Я встаю тихо, будто боюсь кого-то разбудить, хотя будить в этой квартире уже давно некого. Я набрасываю на голое тело мягкий хлопковый свитер, слегка растянутый, затем собираю волосы в низкий хвост и босыми ногами ступаю на холодный пол.

В коридоре темно, но я не включаю свет — я знаю дорогу наизусть.

Ровно в полночь я открываю дверь детской.

Комната встречает меня запахом — едва уловимым, сладковатым, как будто здесь все еще живет что-то родное моему сердцу. Я делаю шаг внутрь и закрываю дверь за собой. Щелкаю выключателем. Мягкий свет ночника загорается сразу — мы так и не убрали его.

Здесь все осталось так, как было несколько лет назад.

Розовые стены. Белая кроватка с резными бортиками. Комод с маленькими ящиками, на которых до сих пор наклеены облачка. Плюшевый заяц сидит в углу, завалившись набок, будто его только что уронили детские руки, и другие игрушки тоже небрежно разбросаны по комнате.

Может, бардак в нашей квартире напоминает нам с Даном беспорядок в детской, и именно поэтому мы оба не стремимся к порядку?

Возможно…

Сегодня ей могло бы исполниться три года.

Ее звали Лика.

Я касаюсь пальцами бортика кроватки и вспоминаю, как мы выбирали ее вместе с Данияром. Он тогда смеялся и говорил, что я слишком заморачиваюсь, а потом сам стоял в магазине и разглядывал каждую модель, выбирая, какая лучше всего подойдет нашей дочери.

Я опускаюсь на край маленького кресла, предназначенного для кормления. Оно поскрипывает, и этот звук… он болезненно знакомый... Я помню, как сидела здесь ночами, укачивая ее и считая минуты между вдохами.

Она родилась здоровой.

Крепкой.

С розовыми щечками и теплыми ладошками.

Беременность была счастливой. Мы не ругались тогда. Мы вообще почти не ругались. Данияр носился со мной так, будто я была из хрусталя. Возил по врачам, слушал сердцебиение, держал ладонь на животе, когда она толкалась.

Мы сделали эту комнату с любовью. Выбирали оттенок розового, спорили из-за штор, смеялись. Я тогда думала, что наконец-то все встало на свои места. Что мы прошли долгий путь и получили награду.

Я подхожу к комоду и открываю верхний ящик. Внутри аккуратно сложены крошечные бодики, носочки, платья. Я беру одно — розовое, с маленькими пуговицами и прижимаю к груди.

Я не плачу.

Слезы закончились давно. Вместо них — пустота, которую я научилась носить в себе вот уже годами.

Мы с Данияром не говорим о ней в другие дни. Только сегодня. Только в эту ночь памяти. Это наш негласный договор, который мы никогда не обсуждали вслух.

Я подхожу к полке, где стоят рамки с фотографиями. На одной — я с животом, счастливая и глупо улыбающаяся. На другой — Данияр держит ее на руках в роддоме. Его взгляд тогда был другим. Мягким. Потерянным. Настоящим.

Это сейчас он стал жестким и слегка агрессивным, а тогда… он был другим…

Да и я тоже…

Я беру рамку и провожу пальцем по стеклу.

— Привет, — шепчу я.

Через год после ее рождения Лики не стало.

И моя жизнь рухнула.

Я поняла, что просыпаюсь и не хочу вставать. Что мир стал слишком серым и чужим и что я осталась с этим миром один на один.

Данияр переживал ее уход по-своему. Молча. Закрываясь. Он уходил в работу, возвращался поздно, говорил мало. Он думал, что делает правильно. Что если не трогать боль, она утихнет. И что если меня не трогать, то я тоже скоро приду в норму.

Он ни разу не сказал мне: Юль, ты не виновата.

НИКОГДА. НИ РАЗУ.

— Юль…

Дверь тихо открывается.

Я чувствую его присутствие спиной еще до того, как он заходит.

Как будто воздух в комнате меняется — становится плотнее, тяжелее. Мне это не нравится. Я не звала его. Эта ночь — моя. Единственная, где я позволяю себе быть не сильной, не собранной и не удобной.

И да, здесь я плачу, а он этих слез видеть не должен…

Данияр останавливается на пороге. Стоит, облокотившись плечом о косяк и в свете ночника он кажется старше. Уставшим. Его галстук снят, рубашка помята.

— Я знал, что ты здесь, — говорит Данияр.

Я не отвечаю. Провожу пальцами по спинке маленького стула, будто проверяю, на месте ли он. Все на месте. Как и три года назад. Как и моя боль — она тоже на месте!

Данияр проходит дальше, делает несколько шагов и останавливается у окна. Между нами — комната, полная прошлого, в которое мы оба боимся смотреть.

— Я хочу побыть одна, — говорю я наконец, не оборачиваясь.

Он молчит. Не уходит.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение и как мне хочется закричать, но я не делаю этого.

— Данияр, — произношу я медленно. — Уйди.

Он делает шаг вперед. Всего один, но для меня это как вторжение.

— Я тоже хочу здесь побыть, — отвечает он спокойно. — Я тоже любил ее.

— Любил? — переспрашиваю я, и голос предательски дрожит. — Так любил, что стал искать утешение у других баб?

Он сжимает челюсть, и я вижу, как его взгляд темнеет.

— Не смей, — тихо говорит он.

— А что? — я делаю шаг к нему. — Правда глаза режет? Ты не справился… утешился в объятиях помощницы…

— Ты сама сказала, что я могу… — начинает он.

— Не смей! — теперь уже я повышаю голос. — Не перекладывай на меня свою слабость!

Я чувствую, как внутри все клокочет. Слова копились годами, и я держала их, складывала, запирала, но вот теперь они рвутся наружу!

— Ты знаешь, что было после ее ухода? — продолжаю я, не давая ему вставить ни слова. — Ты ушел в работу. Ты перестал смотреть на меня. Ты приходил домой и делал вид, что все нормально. А я каждую ночь задыхалась рядом с тобой в нашем горе!

Он делает шаг ко мне.

— Я не знал, как помочь, Юля, — говорит он глухо. — Я тоже потерял ее.

— Нет! — я качаю головой. — Ты потерял ее и пошел дальше. А я осталась здесь со своим горем один на один.

Он проводит рукой по лицу, будто стирает усталость.

— Я предлагал начать все заново, — говорит он. — Я предлагал попробовать еще раз.

Я зло смеюсь:

— Заново? — повторяю я. — Для тебя так просто все начать заново, да, Сухов? Перешагнул — и пошел дальше. А я? Я одна все это тянула. Одна. Тебе все равно!

— Это неправда.

— Правда! — кричу я. — Ты равнодушный! Жестокий! Холодный! Ты ни разу… — голос срывается, но я дожимаю, — ни разу не сказал мне, что я не виновата!

Он замирает.

Я вижу, как его лицо меняется. Как будто я наконец попала в точку.

— Я никогда не считал тебя виноватой… в ее смерти…

— А я себя… считала всегда…

— Это не так…

— Уходи!

— Я люблю тебя, — говорит он тихо. — Я всегда любил тебя. Мне жаль, что нам пришлось через это пройти.

Я смотрю на него и понимаю, что ненавижу его. И эти слова — запоздалые и бесполезные!

— Проваливай, — говорю я сквозь зубы. — Проваливай к своим бабам. А меня оставь здесь.