Глава 14

Пять месяцев спустя

Питерское утро снова встречает меня дождем.

Мелким, ровным, почти ласковым. Он стучит по подоконнику, скользит по стеклу, размывает очертания соседних домов. Серый свет ложится в комнату мягко, без давления. Здесь никогда не бывает слишком ярко — и мне это нравится.

Я живу в двухкомнатной квартире недалеко от Петроградской стороны. Дом старый, с высокими потолками и широкими подоконниками, на которых удобно сидеть, поджав под себя ноги, и смотреть, как идет дождь.

Эта квартира — моя.

Иногда я все еще ловлю себя на этом слове и улыбаюсь.

Моя.

Я продала квартиру в старом городе быстро. Почти без сожаления. Будто закрывала дверь, за которой давно уже никого не было. Купила эту быстро, на свой страх и риск, и впервые в жизни не ошиблась.

Здесь все сложилось.

Я работаю в своей сфере — почти в той же должности, что и раньше, но в другой компании. Коллектив живой, шумный, с какими-то своими шутками, вечными спорами на кухне и традицией пить чай в четыре часа, потому что «так проще дожить до конца дня».

Меня приняли быстро. Без лишних вопросов. Без попыток залезть в душу.

И это оказалось самым ценным.

Я прихожу в офис утром, снимаю плащ, вешаю его на крючок, и чувствую, что мне не тяжело.

Иногда после работы я иду пешком. Могу выйти на одну остановку раньше и идти, идти, идти, пока ноги не начнут гудеть. Я знаю эти улицы уже почти наизусть. Камень под ногами, старые фасады, трамвайные рельсы, запах мокрого асфальта.

Раньше я ненавидела этот город.

Говорила Данияру, что здесь слишком сыро, слишком серо, слишком холодно. Что солнце нужно мне как воздух. Что я не смогу здесь жить. Хотя он предлагал переехать сюда, а я отказывалась.

Теперь мне нравится дождь. Я полюбила его звук. Он убаюкивает. Он как белый шум, который глушит мысли. В такие вечера я сижу с книгой на подоконнике, кутаюсь в плед и позволяю себе ничего не чувствовать.

Связь с Данияром сошла почти на нет.

В первые недели он писал часто:

«Доехала?»

«Как дорога?»

«Нашла квартиру?»

«Ты одна там?»

Я отвечала коротко и спокойно.

Потом сообщения стали реже.

Потом — только по делу.

Потом — вовсе исчезли.

Илья с работы тоже писал. Узнавал, куда я перевелась и куда устроилась. Я включила тотальный игнор и следовала совету тети — разбиралась в своей голове.

И в какой-то момент я даже удалила соцсети. Все. Просто поняла, что больше не хочу быть доступной для прошлого.

Пять месяцев — немалый срок.

За это время обиды действительно стираются. Не потому что забываешь, а потому что устал носить их с собой.

В этом городе мне стало легче дышать.

Я словно сбросила с плеч не только прошлое, но и ожидания. Никто здесь не знает, кем я была. Никто не ждет от меня правильных решений. Никто не смотрит с сочувствием.

Я покупаю себе цветы. Сама. Без повода. Ставлю их на стол и смотрю, как они стоят несколько дней, а потом вянут — и в этом нет трагедии.

Вечерами я готовлю простую еду, включаю музыку и двигаюсь по квартире босиком. Иногда звоню тете. Иногда — родителям. Они все еще переживают, но уже меньше. Видят, что я жива. Что я не развалилась.

И я правда не развалилась.

Я стала спокойнее и внимательнее к себе.

Питер не лечит — он просто дает пространство, в котором можно не убегать от себя.

И, засыпая под дождь, я думаю о том, что жизнь не закончилась тогда, в тот день у ЗАГСа. Она просто повернула в сторону, которую я раньше не хотела даже рассматривать.

А теперь…

Теперь я здесь.

И мне — хорошо.

Сегодня после работы я иду не домой, а в другое место.

Я выхожу из офиса вместе с остальными, растворяюсь в потоке людей, но вместо привычного маршрута к метро сворачиваю в сторону Невы. Ветер сегодня особенно прохладный, тянет от воды сыростью, и я ловлю себя на мысли, что не хочу возвращаться в пустую квартиру слишком рано.

У меня сегодня свидание.

Само это слово все еще звучит немного чуждо. Будто я примеряю на себя роль, от которой давно отвыкла. Я могла бы не идти — отменить, сослаться на усталость, головную боль, завал на работе, но я иду. Потому что пытаюсь. Потому что дала себе обещание не прятаться.

Мы с ним познакомились пару месяцев назад. Через общих знакомых. Он оказался настойчивым, но вежливым. Не давил, не торопил, не лез с вопросами, на которые я не хотела отвечать. Мы несколько раз пили кофе, гуляли и обедали. Все было… нормально.

Сегодня — ужин в ресторане, который выбрал мой ухажер.

И несмотря на то, что на прошлом свидании я говорила ему, что не переношу азиатскую кухню, угадайте, какой ресторан он выбрал?

Да, азиатский…

Я понимаю это уже когда подъезжаю к ресторану — за десять минут до назначенного времени.

Придется остаться.

Я снимаю плащ, поправляю платье. Оно простое, элегантное, подчеркивает фигуру. Волосы собраны небрежно — мне нравится, как несколько прядей падают на шею.

Я выгляжу хорошо. Я это знаю.

Он появляется ровно вовремя. Высокий, ухоженный, в дорогом пиджаке. Улыбается, целует в щеку — слишком близко, чуть дольше, чем нужно. Я напрягаюсь, но не отстраняюсь.

Мы садимся.

Он заказывает напиток, не спрашивая. Я не возражаю. Мне все равно.

— Ты же любишь азиатскую кухню, да? — спрашивает он.

Я иронично кривлю губы.

— Ненавижу…

— Да? Ты не говорила… или я забыл…

Данияр не забывал. Помню, как я озвучила ему это шестнадцать лет назад, и все шестнадцать лет он помнил.

Мой ухажер говорит сегодня много. Про работу. Про проекты. Про поездки. Про то, как сложно быть успешным мужчиной в большом городе. Я слушаю, киваю, улыбаюсь в нужных местах. Иногда вставляю пару фраз, чтобы не выглядеть равнодушной.

И все это время внутри меня идет тихое, изматывающее сравнение.

Он говорит — и я думаю, что Данияр никогда не говорил так много о себе. Он всегда делал.

Он улыбается — и мне кажется, что этой улыбкой он слишком старается понравиться.

Он смотрит на меня — открыто, оценивающе, будто уже примеряет, — и мне становится неловко. Данияр смотрел иначе. Глубже. Спокойнее. С уверенностью.

Меня это злит.

Я не хочу сравнивать. Я запрещаю себе это. Я говорю себе: хватит! Но мысли все равно возвращаются. Как будто внутри меня есть линейка, и каждый мужчина автоматически прикладывается к ней — и всегда оказывается не таким!

Он хвастается. Не грубо, не нарочито, но слишком много. Слишком часто. Я ловлю себя на том, что перестаю слушать слова и просто наблюдаю за его губами, за жестами, за тем, как он держит приборы.

И понимаю, что мне скучно.

Не просто скучно — пусто.

Я смотрю на тарелку, на бокал в своих пальцах, на мягкий свет свечи и думаю о том, что могла бы сейчас быть дома. В тишине. С дождем за окном. С книгой. С собой.

Он наклоняется ближе, понижает голос, говорит что-то вроде комплимента. Я улыбаюсь — автоматически. Внутри ничего не откликается.

Я снова ловлю себя на мысли о Данияре.

О том, как он молчал за ужином. Как мог просто сидеть рядом, не заполняя паузу словами. Как его присутствие ощущалось физически — спокойно, надежно.

Я злюсь на себя за это.

Прошло пять месяцев.

Я свободна.

Я имею право…

Он снова говорит о себе. О том, как женщины обычно «залипают» на него. Я слышу в этом самодовольство — и это становится последней каплей.

Я резко поднимаюсь.

Он замолкает, удивленно смотрит на меня.

— Слушай, мне пора, — говорю я спокойно, но твердо. — Я что-то устала, а завтра рано вставать.

Он моргает, пытается улыбнуться.

— Может, еще десерт? Мы только…

— Нет, — перебиваю я. — Правда, было приятно увидеться. Десерт в следующий раз.

Я зову официанта, оплачиваю счет за себя, не дожидаясь его реакции. Он что-то говорит — растерянно, сбивчиво, — но я уже не слушаю.

Я беру плащ и ухожу.

На улице прохладно. Ночь обволакивает город мягко, почти заботливо. Я иду быстро, не оглядываясь. В груди — странная смесь облегчения и раздражения.

Я злюсь на себя.

Потому что это не первое свидание.

Потому что каждый раз одно и то же.

Потому что я снова и снова сравниваю.

И потому что не могу иначе.

Я останавливаюсь у набережной, опираюсь на перила, смотрю на воду. Ветер треплет волосы, и я закрываю глаза.

— Да что с тобой не так… — шепчу сама себе.

Слова срываются тихо, почти неслышно. Их тут же уносит ветер — к воде, к темной глади Невы, в которой отражаются огни фонарей. Я упираюсь ладонями в холодные перила и смотрю перед собой, не видя ничего конкретного.

— С тобой все так, Юль.

От знакомого баритона за спиной я замираю и перестаю дышать…