Глава 16

Данияр закрывает за нами дверь, и дом сразу отсекает внешний мир. Тишина здесь другая — глухая, плотная, будто стены еще не привыкли к людям. Я стою в прихожей и не знаю, куда деть руки.

— Давай, — говорит Данияр тихо. — Снимай плащ.

Он не торопит, но и не отходит. Я расстегиваю пуговицы сама и чувствую, как его взгляд скользит по моим плечам, спине, рукам. Он подходит ближе, аккуратно забирает плащ, словно мы все еще муж и жена, словно это нормально — так просто заботиться друг о друге.

Его пальцы на секунду задерживаются на моем локте, почти незаметно, но я чувствую.

Он стягивает свое пальто, вешает его рядом, и только потом поднимает на меня глаза.

— Проходи. Чувствуй себя как дома.

— Это будет сложно…

Дом оказывается огромным, но до мелочей продуманным. Теплый свет, высокие потолки, спокойные цвета. Я делаю несколько шагов и оказываюсь в большой кухне-гостиной с открытым пространством. Здесь много воздуха, много света, даже сейчас — ночью.

— Здесь я бы хотел собирать друзей и праздновать семейные дни рождения, — говорит он, проходя вперед.

Я киваю, разглядывая кухню. Дорогая техника, массивная столешница, все подобрано со вкусом. Ничего лишнего.

Он наливает мне сок и протягивает бокал.

— Держи.

— Спасибо.

Я беру, и наши пальцы ненадолго соприкасаются.

— Красиво, — говорю я честно.

— Я старался.

Бывший муж не хвастается. Просто констатирует факт.

Помимо гостиной и кухни здесь есть еще несколько гостевых спален и санузлов, что очень удобно.

— Чтобы никто никому не мешал, — поясняет он.

Я улыбаюсь: это так по-Данияровски — все предусмотреть.

Мы поднимаемся на второй этаж по деревянной лестнице. Второй этаж предназначен чисто для семьи, и Дан показывает устройство этажа.

Но дальше… дальше я останавливаюсь, когда передо мной оказывается детская. Нейтральные бежевые стены, мягкий свет, встроенный шкаф, маленькая ванная. Обои — с ненавязчивым, но совершенно однозначным детским рисунком.

Я делаю шаг внутрь. Потом еще один.

— Ты… — слова застревают. — Ты уже…

— Да, — отвечает он спокойно, подходя ближе. — Я подготовился к детям с будущей женой.

Я замираю в проходе.

— Оу…

Бывший муж останавливается за моей спиной. Так близко, что я чувствую его дыхание у себя на затылке, и оно оказывается очень горячим.

— Да, — хрипло говорит он. — Хочу детей. Попозже.

— Попозже? — переспрашиваю я, не оборачиваясь.

— Да.

Я сглатываю.

— Впрочем, — говорю я, собирая себя по кусочкам, — уверена, что у вас с твоей избранницей не будет проблем. Я тебе этого искренне желаю, Дан.

Я поворачиваюсь.

Он смотрит прямо в глаза. Впервые за весь вечер — без шуток, без иронии.

— Спасибо, — тихо говорит он.

Я киваю.

Он отступает в сторону, дает мне пройти дальше.

Следующая дверь — взрослая мастер-спальня.

Я останавливаюсь на пороге и просто смотрю.

Панорамные окна, огромная кровать, мягкий свет, просторная гардеробная. Все здесь кричит о роскоши, но не холодной — а живой, продуманной. Даже здесь — отдельный санузел. Как и в детской.

— Впечатляет, — выдыхаю я.

— Думаешь, моей будущей жене понравится? — спрашивает он.

Я улыбаюсь — искренне, без боли.

— Думаю, та, для кого ты построил дом, точно обрадуется. Такое не может не понравиться.

Он смотрит на меня внимательно.

— Уверена?

— Конечно. Без сомнений. Ты можешь не переживать на этот счет. Кто она? Это помощница или?.. — спрашиваю, не подумав. — Впрочем, это не мое дело! Прости!

Между нами повисает пауза, и я неловко смотрю на часы.

— Мне, наверное, пора…

Данияр молчит, и в этом молчании — все, что мы друг другу не сказали.

Я делаю шаг назад, чувствуя, как сердце стучит слишком громко, и протягиваю ему бокал. Рука дрожит — мелкая, предательская дрожь, которую невозможно скрыть. Сок плещется у самого края, и я делаю вид, что это так и должно быть.

— Я уволил ее еще в тот день, когда ты приехала в офис, — отвечает Данияр. — И своего решения с тех пор я не менял: мне никто кроме тебя не нужен, Юль.

Я растерянно моргаю, но быстро беру себя в руки.

— Что ж, я рада за тебя. И спасибо за гостеприимство, — говорю ровно. — Ты… ты не мог бы вернуть меня к тому китайскому ресторанчику? Если тебе несложно. Или я вызову такси, если ты остаешься здесь ночевать.

— Хочешь продолжить свидание с тем хлыщом? — усмехается он. Уголок его рта поднимается — не смех, а что-то колкое, ревнивое, знакомое.

Я фыркаю, сама не ожидая от себя этого звука.

— Да, — со смешком отвечаю, поднимая подбородок. — Заодно перекушу теми отпадными мидиями.

Дан смеется — низко и слегка хрипло. Проводит ладонью по щетине — медленно, будто раздумывая о чем-то серьезном, и при этом его глаза не отрываются от меня.

А потом он резко ставит бокал в сторону, и шаг ко мне рассекает то мизерное расстояние, что было между нами.

Я даже не успеваю отреагировать.

Его ладони обхватывают мое лицо — уверенно, жестко, так, как он всегда делал. Большие пальцы ложатся на скулы, фиксируя — не больно, но без права отступить.

И он целует меня.

Не осторожно.

Не пробуя.

А так, будто сдерживаемая плотина прорвалась — и его губы на моих стали первой волной, смывающей все: разум, время, осторожность…

Я замираю. Это не поцелуй — это удар током, пронзающий до самых пяток. Голова пустеет, поэтому я…не отвечаю сразу...

Стою, оглушенная и ошарашенная, позволяя ему целовать себя просто потому, что мозг не успевает догнать происходящее.

Губы приоткрываются сами — от шока, от знакомого давления, от памяти, которая живет в коже, в дыхании, в тепле, что я узнаю даже спустя месяцы.

— Дан… — шепчу я, отрываясь на долю секунды.

Его имя на губах — как признание, которого я не хотела произносить.

— Что ты творишь? — мой голос предательски тихий, безоружный. — Мы… мы же научились жить друг без друга. Что ты делаешь?

Он делает шаг вперед, и теперь я чувствую его всем телом — тепло, силу, напряжение каждой мышцы. Его руки скользят с моих щек на шею, на плечи, будто заново узнавая изгибы.

— Лично я ни черта не научился, — говорит он глухо, губы почти касаются моей кожи.

Я закрываю глаза. Внутри все сжимается — от боли, от нежности, от желания, которое я так долго хоронила.

— Не надо… — выдыхаю. — Не надо признаний.

Он усмехается у самого моего виска — звук низкий, вибрирующий.

— Не хочешь признаний — не будет, — шепчет он. — Я просто хочу тебя. Здесь. Сейчас.

И в этом «сейчас» — вся его упрямость, вся его злость, вся тоска, которую он так долго держал в себе.

Он ведет меня к кровати почти без слов. Не тащит — направляет. И я, черт возьми, следую этому порыву.

Его рука на моей пояснице твердая, неоспоримая.

В спальне пахнет им — древесным одеколоном, чистым бельем, чем-то глубоким и мужским. Он останавливается перед кроватью, и его взгляд уже почти темный, почти черный.

Когда он укладывает меня на постель, его дыхание сбивается — резко, неровно, и он снова меня целует.

В губы.

В скулы.

В шею.

Спускается к ключице, медленно меня раздевая, заставляя гореть все тело и отвечать ему взаимностью.

Чертовой взаимностью!

— Черт… — бормочет он, проводя ладонью по волосам. — У меня нет с собой защиты…

Он замолкает и смотрит на меня голодным взглядом. И во взгляде этом читается… ревность…

— После тебя у меня никого не было, — говорит он тихо, но так жестко, что я верю.

— Что, даже с помощницей? — не удерживаюсь от колкости.

— С ней — тем более. Я больше ни с кем и никогда…

Он ждет ответа. Я вижу это — ему это важно. До боли. До безумия.

Я сглатываю.

— У меня тоже… — шепчу честно, глядя прямо в его глаза. — Никого и никогда.

Что-то в его лице меняется — напряжение в скулах смягчается, взгляд теряет остроту. Словно ему в самом деле было важно это услышать.

Его пальцы медленно скользят по моему плечу, раздвигая ткань блузки, и каждое его прикосновение — это вопрос и ответ одновременно.

Дальше все происходит в странном, нарушенном времени — быстро и бесконечно медленно. Каждый вздох, каждый шепот, каждое движение отпечатывается во мне, как раскаленное клеймо.

Это не нежность — это жажда.

Не осторожность, а самое настоящее отчаяние и безумие!

Мы срываем с друг друга не только одежду, но и все эти месяцы одиночества, все ночи, проведенные в пустых постелях, все слова, которые не были сказаны…

Данияр настойчив, почти жесток в своей требовательности — будто боится, что если ослабит хватку, я снова стану сном, воспоминанием...

А я позволяю — нет, я требую этого. Потому что устала быть сильной. Потому что в эту ночь хочу чувствовать только его — вес его тела, жар его кожи, ритм его сердца, бьющегося в унисон с моим.

Мы тонем друг в друге — в сплетении дыхания, в шепоте имен, в знакомых движениях, которые тело помнит лучше, чем разум. Он находит те места, что знал когда-то, и я вздрагиваю — от воспоминания, от остроты чувства, от того, как легко мое тело открывается ему, будто все это время только этого и ждало.

Когда волна удовольствия накрывает меня, я прижимаюсь к нему и цепляюсь пальцами за его плечи, будто боюсь упасть в бездну. Все тело содрогается — не только от удовольствия, а от чего-то большего, глубокого, почти болезненного в своей полноте…

Данияр зарывается лицом мне в шею, тяжело дышит и шепчет мое имя — раз за разом, как мантру, как молитву, как заклинание, которое должно нас навсегда связать.

Ночь тянется долго, а мы находим друг друга снова и снова — в полумраке, в шепоте, в прикосновениях, которые говорят больше, чем наши слова.

Мы засыпаем лишь под утро — запутавшись друг в друге, в запахах смешавшегося пота и в остатках тепла.