Эпилог

Около пяти лет спустя

Дом «стоит на ногах» с самого утра, а всему виной день рождения Василиски. Благодаря ей в воздухе витает какая-то сладкая липкость праздника, от которой слегка кружится голова и хочется дышать полной грудью.

Сегодня Василиске четыре.

Ровно четыре года назад я родила здоровую чудную дочку и не хотела отпускать ее из рук ни на секунду, потому что… боялась, беспокоилась, тревожилась…

Тревожилась до тех пор, пока не убедилась, что она в норме. Она в порядке. История не повторится, и в этот раз все будет действительно по-другому.

Как Данияр обещал.

Поэтому сейчас она носится по дому в пышном платье, которое выбрала сама, с короной, перекошенной на бок, и командует взрослыми так, будто это ее день. Впрочем… так оно и есть, я мало что ей запрещаю, а в качестве строгого родителя у нас выступает Данияр.

Потому что я не могу и не хочу ей ничего запрещать. И я хочу дать ей все, что не успела… в наш первый раз…

— Мамочка! — кричит она откуда-то из гостиной. — Бабушка говорит, что я самая красивая!

— Так и есть, детка, — я подмигиваю дочери, поправляя скатерть на праздничном столе.

За окном — питерское солнце, редкое, щедрое, будто тоже решило поздравить нашу девочку.

Мы живем здесь почти пять лет.

С тех самых пор, как я прилетела к Данияру с тестом на беременность — злая, напуганная и… да, просто в ярости…

Мы живем здесь с тех пор.

— Юль, — Данияр появляется рядом и наклоняется ко мне. — Говори, чем помочь.

— Встреть, пожалуйста, курьера с тортом. Он прибудет с минуты на минуту, — прошу мужа.

— Без проблем. Потом тогда помогу стол накрыть.

— Ага, спасибо…

Я киваю и смотрю на него.

Он почти не изменился. Разве что стал спокойнее, а в глазах появилась уверенность мужчины, который знает, за что держится в этой жизни и кого защищает.

Он сегодня в светлой рубашке, закатанной до локтей, и Василиса уже трижды испачкала ее кремом.

И вроде бы он счастлив…

Фотограф расставляет свет, дети из соседних домов уже носятся по газону, а шарики бьются о ветки яблони, которую Данияр посадил в первый год после нашего переезда. Он тогда сказал, что это дерево будет расти вместе с ней.

Растет.

Как и мы.

Двор сегодня вообще не узнать: повсюду шарики: розовые, молочные, золотые, они привязаны к перилам, к спинкам стульев и к веткам яблони. По газону носятся дети наших соседей и друзей, а их очень много, и все они визжат, смеются, падают, снова вскакивают.

Василиса — в центре этого маленького мира.

— Мам, смотри! — она подбегает ко мне, хватает за руку. — Это Маша, это Соня, а это Артем! Они все пришли ко мне!

— Отлично, скоро будет праздничный обед и торт, — киваю и поправляю дочери прическу.

Волосы Василиски собраны в два хвостика, но пряди все равно выбиваются и липнут к щекам. Она вся — движение, энергия, огонь, а еще у нее мои черты — нежное лицо, аккуратный нос, светлая кожа.

От Данияра ей тоже прилипло: у нее его глаза — карие, глубокие, внимательные. И брови — его. Когда она хмурится, я каждый раз замираю: ну, Данияр в миниатюре.

Бабушки Василисы сидят рядом и по возможности помогают мне с праздничным столом. Моя мама вытирает глаза салфеткой, думая, что никто не видит, мама Данияра вместе с ней. Дедушки спорят, на кого она больше похожа, хотя тут сложно сказать, ведь Василиска унаследовала черты нас обоих.

Данияр появляется с огромной коробкой, из которой выглядывает торт. Василиса визжит и бросается к нему.

— Папа-а-а!

Он ставит торт в холодильник и подхватывает ее на руки, прижимает к себе и целует в висок. Подарки мы уже вручили, но она все равно не отлипает от отца. Кажется, у них обоюдная сильная любовь.

— С днем рождения, моя принцесса, — говорит он тихо, только для нее.

Фотограф просит всех собраться. Мы стоим вместе: бабушки, дедушки и тетя Лена, которая тоже прилетела в Питер. Василиса в центре, на руках у Данияра, я рядом. Фотографий получается целое море, и все они красивые.

Потом — торт.

Большой, красивый, с четырьмя свечами и фигуркой принцессы сверху. Его выносят под аплодисменты, и все во дворе замирают.

— Загадывай желание, — говорю я, наклоняясь к ней.

Она зажмуривается так старательно, будто от этого зависит судьба мира. Надувается, дует — свечи гаснут.

Все хлопают. Кто-то смеется, кто-то снова вытирает глаза.

— Что ты загадала? — спрашивает Данияр, наклоняясь к ней.

— Не скажу, — хитро отвечает она. — А то не сбудется.

Дети снова разбегаются, торт режут, крем пачкает пальцы и носы. Василиса бегает от одного гостя к другому, собирая поцелуи и подарки, как сокровища.

Данияр подхватывает ее на руки, подбрасывает вверх, и она смеется так заразительно, что смеются все вокруг.

— Осторожно! — кричу я.

— Я осторожен, не волнуйся.

— А я волнуюсь, — хмурюсь я.

— Так, переживательная мама, — слышу я голос тети Лены, — пойдем, развеемся.

Тетя Лена утаскивает меня на веранду, чтобы я хотя бы ненадолго расслабилась.

— Я же говорила, — говорит она, облокачиваясь рядом.

— Что именно?

— Что вы справитесь. Вам нужно было пройти через тот ад.

Я смотрю на двор. На Данияра, который сидит на траве, а Василиса что-то увлеченно ему объясняет, размахивая руками.

— Да, мы вроде справились… Но я все равно слегка эмоционирую, как ты заметила… Но Данияр все сглаживает, и моя тревога снова уходит.

— Это нормальная практика, когда мужчина отвечает за эмоциональную устойчивость семьи. Это называется взрослеть вместе, — мягко говорит Лена. — Не все умеют, а вы — да. А родители вообще жуть как рады, что вы снова помирились. Мамка твоя счастлива до небес.

— Ага, я видела, как она украдкой плакала, — улыбаюсь. — Они в Данияре души не чают.

— Ну, неплохой же он мужик. Глядишь, без развода бы и не научились ценить друг друга…

Вечер медленно опускается на дом. Гости устают, дети расходятся по домам, подарки разобраны, дома остались только родные. За столом шутят:

— Ну что, когда за вторым?

Я смеюсь и не успеваю ответить, как за меня отвечает Данияр:

— Это решать только Юле.

Муж подходит ко мне, обнимает сзади, кладет подбородок мне на плечо, прекрасно зная, что этот выбор только за мной.

Шум в доме постепенно стихает.

Шаги редеют, смех растворяется в коридорах, двери закрываются одна за другой. Все желают друг другу спокойной ночи. Я провожаю гостей взглядом, собираю последние тарелки со стола и чувствую приятную усталость.

Василиса зевает, трет глаза, но держится до последнего, будто боится пропустить что-то важное, но Данияр все равно подхватывает ее на руки, несет наверх и укладывает спать. Из нас двоих это делает он — почти всегда.

Очень скоро мы остаемся одни и поднимаемся в нашу спальню. Данияр зашторивает окна — привычным, уверенным движением отсекая весь внешний мир. В комнате становится темно и спокойно. Мы ложимся рядом, без слов, просто тянемся друг к другу и переплетаемся телами.

Его ладонь ложится мне на спину. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и слышу его дыхание — ровное, глубокое.

— Я сегодня весь день о ней думал.

Я замираю.

Он не уточняет, о ком. И не нужно.

— Она бы радовалась вместе с Василиской, — продолжает он. — Бегала бы вместе с ними. Наверняка спорила бы с Василисой за торт.

Голос у него спокойный, без надрыва, но в этом чертовом спокойствии — такая глубина, что у меня перехватывает дыхание.

— Она — часть нас. Как то, что было и навсегда останется.

Я закрываю глаза.

— Спасибо, что помнишь, — шепчу я.

Он целует меня в макушку.

Мы лежим молча еще какое-то время. В этой тишине нет тяжести. Только память…

— Ты не жалеешь? — спрашиваю я наконец. — Что переехал? Что оставил все там?

Он усмехается — чуть, краем губ.

— Нет. Работа — это работа. Я и здесь добьюсь своего. Голоса найдутся, Юль. И дом, кстати, классная штука. Жаль, что я раньше на него не соглашался.

Я поднимаю голову, смотрю на него.

— Ты правда так думаешь?

— Я в этом уверен. Смотри, как мы ловко разместили наших родителей и родных. И день рождения выдался отменный.

— Ага…

В этот момент дверь тихо приоткрывается.

— Мам… пап…

Мы одновременно поворачиваемся.

Василиса стоит в проеме, в своей пижаме, с растрепанными хвостиками и сонными глазами.

— Можно я сегодня с вами посплю?

Данияр первым протягивает к ней руки.

— Конечно, — говорит он. — Иди сюда.

Она забирается между нами, устраивается и прижимается ко мне спиной.

— Вы у меня самые лучшие, — бормочет она сонно. — Я вас уже очень много лет люблю.

Данияр замирает.

Я тоже…

— Много лет? — переспрашиваю я.

— Ага. Очень много.

— И мы тебя любим, — говорит Данияр тихо. — Очень.

Комната снова погружается в тишину.

Я лежу, слушаю дыхание дочери и думаю о том, как странно устроена жизнь. Как легко все потерять и как трудно, но возможно, научиться беречь. И как легко стать бывшими, но как сложно стать будущими друг у друга. Прекрасными будущими.

КОНЕЦ