Глава 6

Данияр

Я остаюсь один.

С уходом Юли офис пустеет — будто все живое сбежало отсюда вместе с ней, с моей женой. Даже порядок сбежал отсюда к самому черту… Я стою посреди кабинета и не убираю хаос. Пусть будет, ибо внутри у меня ровно так же.

Я сажусь в кресло и закрываю глаза.

И сразу возвращаюсь туда, в болезненное прошлое, в котором я застрял.

Там Юля сидит с дочкой на руках и смотрит в одну точку. Я вижу, как в ней что-то медленно рушится, но не понимаю, как к ней подойти. Я никогда не был человеком, который лезет в эти эмоции голыми руками.

Вместо это я решаю проблемы.

Я ищу лучших врачей. Я договариваюсь. Я плачу. Я не считаю деньги — я считаю шансы на выздоровление нашей дочери.

Когда врач впервые говорит «гипоксия», я понимаю: хорошо уже не будет. Будет по-другому. Хуже. Тяжелее.

— Повреждение центральной нервной системы, — говорит врач и далее перечисляет осложнения, которые могут возникнуть в нашей жизни. И они возникнут.

Юля бледнеет, а я держусь, потому что если я нас не удержу — мы оба упадем.

Ночью того же дня я слышу, как Юля плачет в ванной.

Тихо, чтобы я не услышал, но я слышу все.

Я стою за дверью и не вхожу. Потому что не знаю, что сказать. Любое слово кажется фальшивым, и я боюсь сделать хуже.

Я потом буду ненавидеть себя за это.

Дочка все эти месяцы живет между больницей и домом. В доме появляются коробки с лекарствами, аппараты, инструкции.

Юля становится другой, я пытаюсь быть рядом. Беру дочку на руки. Учусь держать ее так, чтобы не спровоцировать приступ.

Иногда приезжают родителями, но от их поддержки становится только хуже.

— Вы не виноваты. Такое бывает…

— Может, врачи ошиблись…

— Может, надо было раньше кесарево…

Юля слушает и тонет в этом еще глубже. Я прошу ее мать не говорить так, она обижается. Я становлюсь «холодным зятем».

Приступы становятся все чаще. Скорая появляется дома все чаще.

Юля все чаще закрывается. Физически. Эмоционально.

Я не могу к ней прикоснуться — она дергается. Не могу обнять — она отстраняется.

— Не сейчас, — говорит она.

— Мне некогда!

— Ты ничего не понимаешь! Я сама справлюсь с ней!

Я действительно не понимаю — как пробиться к ней, к своей жене. Как помочь. Что сказать.

Я предлагаю психолога, и она взрывается, злится еще больше…

От бессилия злится. И я тоже.

Она смотрит на меня так, будто я предал ее, потому что я справляюсь. Да, я справляюсь — и это моя вина.

Я помню день ее смерти как сейчас. Это произошло в больнице, куда мы приехали после очередного приступа.

Я сижу у стены, прислонившись плечом к холодной поверхности. Спина напряжена, как будто я готовлюсь к удару, который все равно пропущу. В руках — стаканчик с остывшим кофе. Я не помню, когда его налили. И не помню, делал ли я хотя бы глоток.

Юля сидит рядом с кроваткой.

Она не смотрит на меня.

Она вообще ни на кого не смотрит.

Вся ее жизнь сейчас сосредоточена в маленьком теле, укрытом одеялом. В трубках. В проводах. В ровном, слишком ровном писке аппаратов.

Я смотрю на дочь, и она пока дышит. Поверхностно. С паузами. Как будто каждое дыхание — это решение, которое ей приходится принимать отдельно…

Я знаю, что все плохо.

Я знал это еще ночью, когда врачи стали говорить тише и только со мной. Когда перестали давать прогнозы. Когда начали смотреть на нас не как на родителей, а как на людей, которых сейчас придется сломать.

Юля этого еще не приняла.

Я — да.

Не потому что мне легче.

А потому что кто-то должен это выдержать.

Я подхожу ближе, кладу ладонь на край кроватки, но Юля вздрагивает.

— Не надо, — резко говорит она. — Не трогай.

Я давно привык, что в моменты, когда ей больнее всего, я становлюсь лишним. Как будто мое присутствие только подчеркивает то, что я не могу сделать главное — спасти.

Врач заходит ближе к вечеру и не дает прогнозов.

Юля задает вопросы и цепляется за ее жизнь любыми путями. Просит еще попробовать. Еще один препарат. Еще один шанс.

— Мы сделали все возможное, — говорит врач. — Мы больше не можем помочь…

Юля смотрит на меня так, будто я предал ее своим молчанием.

— Ты что, так и будешь молчать?! Даже ничего не попробуешь сделать?! — кричит она. — Ты просто так сдаешься?

— Я не сдаюсь, — шепчу я. — Я не знаю, что делать… Мы в столицы. Мы отдали все деньги мира, мы сделали все…

— Ты что, деньги на нашу дочь считаешь?! — злится она.

— Нет, я имел в виду..

— Уходи! Уходи!!! — кричит она.

В эту ночь нашей дочери не станет.

Я стоял за стеной и понимал, что это конец, пока Юля стояла с ней на руках на коленях, а когда я подошел, чтобы поддержать ее, она стала кричать и бить меня по груди.

— Сделай что-нибудь! Сделай!

Я ничего не сделал. Не смог. Я же обычный человек, не господь Бог.

Похороны прошли как сквозь воду.

Я делал все: документы, звонки, разговоры. Юля была рядом, но я чувствовал — она уже не со мной. Она где-то внутри себя, в месте, куда мне входа нет.

Проходит время, и дом становится пустым.

Детская — нетронутой.

Я предлагаю убрать вещи, а Юля смотрит на меня так, будто я предложил убить ее еще раз.

— Не смей, — говорит она. — Это все, что у меня осталось. Не смей! Ты ничего не сделал, чтобы ее спасти…

Я больше не поднимаю этот вопрос.

Мы живем рядом, но больше не вместе.

Юля перестает прикасаться ко мне. Перестает смотреть. Перестает спрашивать.

Я пытаюсь отвести ее, нас, к специалисту, но она ни в какую.

— Ты просто не чувствуешь того же, что чувствует мое материнское разбитое сердце, — отвечает она каждый раз. — Тебе все равно. Ты сухарь…

Это неправда.

Но я не знаю, как это доказать.

Я начинаю работать. Много работать. Дольше обычного. Потому что дома — тишина, которая режет, а я вроде как научился справляться.

Я справляюсь, и именно это становится моей виной.

— Ты живешь дальше. Значит, тебе не так больно…

— Проваливай куда угодно. К кому угодно. Мне все равно.

— Делай что хочешь. Мне все равно.

Я сдаюсь не сразу.

Но именно тогда — впервые — допускаю мысль, что нас может не быть. Да, это вполне реально.