Глава 5

— Ты вообще понимаешь, что ты сказала? — голос Данияра становится ниже, грубее, когда он склоняется над ней.

В нем нет ни тепла, ни снисхождения.

— Я…

— Ты решила, что можешь говорить про мою боль? Что ты можешь залечить мою боль? Что ты вообще знаешь о ней?!

Она тянется к нему.

Я вижу, как ее ладони скользят по его коленям — медленно, привычно. Как будто это уже было сотни раз. Как будто она точно знает, где можно…

— Я просто хочу помочь… — шепчет она. — Давай уедем. Как в тот раз. Возьмем номер. Я сделаю все, что ты любишь. Я могу…

Он резко смахивает ее руки.

Так, что она едва не падает.

Данияр поднимается с кресла, высокий, напряженный, и она остается на полу — маленькая, растерянная, с поднятым к нему лицом.

— Ты не имеешь права говорить о моей дочери. Никогда. Уходи.

— Данияр, прости… — она хватается за его ногу, почти умоляюще. — Я помогу тебе забыться. Как тогда, в нашу первую и единственную ночь. Ты сам говорил, что со мной тебе легче….

— Ты заставила меня пожалеть о той ночи, — перебивает он жестко и без колебаний. — Я жалею до сих пор. Убирайся прочь.

Она замирает.

— Ты не можешь вот так… — голос дрожит. — После всего…

— Могу, — отрезает он. — Уезжай к себе домой. И да…

Пауза.

—…ты уволена.

Она поднимается, спотыкаясь, хватает сумку и бежит к выходу.

И тут она видит меня.

Я не прячусь и смотрю на нее сверху вниз — спокойно и холодно, хотя мне ее даже чуточку жаль…

Остановившись, она явно хочет мне что-то сказать. Я вижу это по ее губам. Что-то злое. Колкое. Убивающее.

Но слова тонут в ее слезах, она отворачивается и выбегает, вытирая лицо ладонью.

Я прохожу в кабинет, и Данияр медленно поворачивается ко мне — удивленный и шокированный.

— Юль… я…

— Я достаточно услышала, — перебиваю я.

Данияр сжимает челюсти.

— Ты клялся, что это было один раз, — продолжаю я.

— Так и было.

— Да, что ты оступился, что это случилось давно, а сейчас я слышу совсем другое… что она влюбилась в тебя… готова родить детей… это уже не просто измена, Сухов. Это долбанные чувства…

Он устало проводит рукой по лицу, по щетине.

— Может, дашь девочке шанс? — усмехаюсь я горько. — Я-то с тобой все равно развожусь.

Я уже разворачиваюсь к двери, как он резко нагоняет меня и хватает за локоть.

— Не смей так говорить!

Я дергаюсь, но он держит крепко.

— Я люблю только тебя! — почти рычит он. — Всегда любил тебя! Все, что было… это была ошибка. Попытка… забыться… я был пьян…

— Пока ты забывался в постели помощницы, — холодно отвечаю я, — я захлебывалась в своем горе одна.

Он делает шаг ближе.

— Юля… — его голос ломается. — Я не хочу тебя терять.

Я вырываю руку.

— Ты потерял меня в тот день, когда выбрал забываться, а не держать меня за руку.

Я почти ухожу.

Почти — потому что он снова догоняет меня. Снова и снова!

Он хватает меня за предплечье и разворачивает к себе резко, так, что я едва не теряю равновесие.

— Хватит убегать, Юль!

— Отпусти, — шиплю я.

— Нет!

Он держит крепко — не больно, но намертво. Как будто боится, что если отпустит, я исчезну.

А я очень хочу исчезнуть…

— Пусть она родит тебе здоровую дочку! — вырывается у меня. — Пусть у вас все будет хорошо! Ведь наша же была больна, да? Не такая, как надо!

Я вижу, как у него дергается челюсть.

— Замолчи.

— Почему? — я смеюсь истерично. — Потому что правда глаза режет? Потому что я родила тебе ребенка с травмами? Потому что она дожила лишь до года?

Он резко тянет меня ближе.

— Не смей! Слышишь меня? Не смей так говорить про нашу дочь.

— Нашу? — я вздрагиваю. — Ты называешь ее нашей только сейчас?

Он рывком прижимает меня к себе, почти впечатывает в грудь.

— Я был там, Юля.

Его голос срывается, но он не отступает.

— Я видел, в каких муках ты рожала. Слышал, что наша дочь не кричала в первые минуты… Я стоял за стеклом, когда ее откачивали. Я знал каждый ее диагноз.

Я замираю.

— У нее была тяжелая родовая асфиксия, — говорит он глухо. — Повреждение центральной нервной системы. Думаешь, я этого не знал?

Я дышу рвано.

— Ты думаешь, я не помню, как она синела у тебя на руках? — продолжает он жестко. — Как ты не спала неделями? Как ты сидела у ее кровати и считала вдохи?

Он наклоняется ближе, почти лбом ко лбу.

— Ты ни в чем не виновата…

— Не смей, — шепчу я. — Уже слишком поздно…

— Не поздно! — отрезает он. — Потому что это была наша война. И мы оба в ней проиграли.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться.

— Ты ушел, — кричу я. — Ты оставил меня одну с этим адом!

Он встряхивает меня.

— Потому что кто-то должен был держаться, когда ты тонула! И я держался! Как мог… в работе… в делах…

Мои глаза жжет.

— Ты никогда не говорил, что я не виновата!

Он смотрит прямо.

— Я говорил это по-другому. Я платил врачам. Я искал клиники, которые могут помочь нашей дочери. Я делал все, что мог, потому что если бы я сел рядом с тобой и начал плакать — нас бы не стало еще раньше, черт возьми…

Я чувствую, как дрожат его пальцы.

— Она умерла у меня на руках, — выдыхаю я. — Понимаешь? У меня.

— У нас, — резко отвечает он. — Я был за дверью. В двух шагах. И этот звук… когда монитор замолчал… он у меня до сих пор в голове…

Он отпускает меня на секунду — и тут же снова удерживает.

— Ты не имеешь права хоронить себя одна, — говорит он. — И не имеешь права делать вид, что я не потерял ее тоже.

— Ты потерял и пошел дальше, — шепчу я. — А я осталась там.

— Я не шел дальше, — рычит он. — Я выживал. Плохо. Грязно. Неправильно. Назови как хочешь!

Он делает паузу.

— Да, я совершил ошибку, но не потому что ты плохая мать, а потому что я оказался слабым мужчиной в тот момент.

Я резко отталкиваю его.

— Ненавижу тебя.

Данияр замирает и не удерживает меня больше.

Я отступаю.

— Дай девочке шанс: пусть она родит тебе здоровую, — повторяю уже тише.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, а за спиной раздается удар.

Глухой. Яростный.

Что-то летит в стену и разбивается. Потом еще. И еще..