Глава 4
Я иду к стеклянным дверям его офиса налегке — без сумочки, без телефона в руке, это все осталось в машине, как будто мне и правда уже нечего терять. В руках только карточка-пропуск. Я часто бывала на работе мужа, и личный пропуск обеспечил мне сам Данияр.
Внутри офиса тихо, слышен только непрерывный гул из системного блока, доносящегося из-за приоткрытой двери IT-отдела.
Дверь в его кабинет приоткрыта.
Ровно так же, как тогда.
Из щели между дверью и косяком льется теплый, желтоватый свет и… тихие голоса…
Я замираю на площадке, всего в пяти шагах от двери его кабинета. Сердце колотится с такой силой, с таким грохотом, что мне кажется, его должно быть слышно сквозь стены и сквозь любые звуки.
Я не вижу Данияра, но я слышу их голоса.
И это, возможно, даже хуже, чем увидеть всю картину целиком и сразу. Потому что воображение у меня богатое (к сожалению), и оно само дорисовывает картину, а мне от этих мысленных образов становится физически дурно.
— Зачем ты приходила к моей жене?
Это голос Данияра — низкий, натянутый, как тетива. В нем нет привычной ровности, есть сдержанная, но четко читаемая опасность.
— Любимый…
— Разве я позволял тебе это делать? Ты вообще понимаешь, что ты сделала?
Я замираю, вжавшись спиной в прохладную стену.
— Она — моя жена.
— Да, я помню, любимый…
— Кто она и кто ты? — слышу его холодный голос.
Моя жена…
Он все еще зовет меня своей женой. После всего, что натворил. После ее рук на нем, после физической измены, после всех этих месяцев молчания и боли — он говорит «моя жена».
Хотя мы без пяти минут в разводе…
О чем Сухов, видимо, забыл!
— Прости, Данияр, — ее голос становится тише, мягче, с фальшивым надломом. — Я не хотела причинить боль. Ни тебе, ни ей. Я просто… я думала, что так будет честнее. Что она должна знать, что я люблю тебя.
Я делаю шаг ближе. Осторожно, крадучись, как будто подо мной не пол, а тонкий, трещащий лед, готовый провалиться в любую секунду и утянуть на дно.
А ведь он может утянуть на дно. Я там уже была, я уже проваливалась!
Я подхожу ближе и вижу их.
Не полностью — только кусочки, из которых мне приходится складывать ужасную картину…
Мой муж сидит в своем кресле за массивным столом. Он откинулся назад, его лицо в полумраке, освещенное только боковым светом настольной лампы.
Она сидит на полу у его ног, между его коленей, и смотрит на него снизу вверх. Поза не вызывающая, а… покорная. Смиренно-преданная, я бы даже сказала. Ее руки лежат на его бедрах, будто в немой мольбе или в ожидании.
Именно это — эта кажущаяся невинность, эта поза «преданной рабыни» — и пугает больше всего. Это не грубая попытка соблазнить. Их связь оказывается гораздо глубже, тоньше и, как следствие, опаснее.
Я не вижу, касаются ли они друг друга или только она его, и поэтому не понимаю: это уже после или все еще до? Они только разговаривают? Или эта поза — следствие их близости, произошедшей ранее? Или предвкушение того, что случится через мгновение?
От этой неопределенности, от этой мучительной двусмысленности внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Содержимое желудка как будто подкатывает к горлу…
— Я люблю тебя, Данияр, — говорит она.
Увы, но в ее голосе нет ни кокетства, ни игры. Только голое, обнаженное отчаяние. С таким же голосом вчера она обращалась и ко мне, признаваясь в любви к моему мужу и упрашивая меня его отпустить.
Только шутка была в том, что я никогда не держала Данияра…
— Все, что я делаю, я делаю ради нас. Ради нашего будущего, Данияр.
Я чувствую, как меня мутит по-настоящему. Я даже чувствую привкус меди на языке! Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы болью вернуть себя в реальность…
— Не смей говорить «нас», — резко, почти рывком обрывает он ее. — Никогда не смей.
Его помощница вздрагивает, будто от удара, но не отстраняется. Наоборот, ее плечи слегка сжимаются, она становится еще меньше, еще беззащитнее перед ним, и вот уже это — высший пилотаж манипуляции.
— Я хочу быть с тобой, Данияр, — продолжает она, уже почти шепотом, но я слышу каждое слово. — Я хочу… я хочу родить тебе дочку. Здоровую. Счастливую. Чтобы ты больше никогда не вспоминал… — она делает искусную паузу.
Мир плывет у меня перед глазами. Пол, стены, светящаяся щель двери — все колеблется, как во сне.
Дочку.
Она говорит о дочке. Она знает. Знает все!
Знает, почему это слово — не просто слово, а бомба, заложенная под основание нашей, моей с Данияром, жизни.
Мне кажется, я сейчас закричу. Закричу так, что выбью все стекла в этом здании. Или упаду без сознания. Или войду и сделаю что-то непоправимое — с ней, с ним, с собой!
Я смотрю, затаив дыхание, как она подается к нему ближе. Почти незаметным, плавным движением. Как ее голова, с роскошными темными волосами, оказывается теперь слишком близко к его груди, почти касаясь ее.
— …я хочу, чтобы у тебя больше не было этой боли, — шепчет она. — Чтобы я могла дать тебе то, чего у тебя никогда не было. Я рожу тебе детей. Я могу дать тебе это… в отличие от нее. Позволь мне…
Я вижу как его рука опускается на ее макушку. Не в порыве, а медленно, будто по старой, глубокой привычке, будто тело действует автоматически, помимо воли разума. Опускается, чтобы коснуться ее волос? Чтобы отстранить? Чтобы притянуть?
Или мне это только кажется? Искажает липкий страх и ненависть?
Я больше не уверена ни в чем. Ни в том, что вижу, ни в том, что слышу. Я нахожусь в каком-то липком, кошмарном промежутке между прошлым и настоящим, где все смешалось и потеряло границы.
Это случится сейчас?
Или это еще разговор?
Или я снова, как и тогда, пришла слишком поздно, и все уже случилось, а эта сцена — лишь ее сладкое, победное послевкусие?
Сердце колотится с такой силой, что я боюсь, оно просто разорвет грудную клетку. Я инстинктивно зажимаю рот ладонью, прикусываю ее, чтобы не вырвался ни звук, ни стон, и в этот самый миг Данияр наклоняется к своей помощнице.
Кровь бьет в висках и заглушает все звуки мира, оставляя только оглушительный, пульсирующий гул.
Еще одна секунда — и что-то во мне сломается окончательно. Я либо ворвусь туда, сметая все на своем пути, и тогда все закончится кровью, либо развернусь и побегу, как тогда, и на этот раз я уже никогда не остановлюсь, не оглянусь, не попытаюсь вернуться!