Глава 8

Тетя Лена звонит мне утром — не слишком рано, но ровно в тот момент, когда я уже успела подумать, что этот день пройдет так же, как все остальные: ровно и без сюрпризов.

— Так, подружка, мне срочно нужна твоя помощь! — говорит она без приветствий, бодро и чуть заговорщически.

Я улыбаюсь еще до того, как успеваю ответить.

Лена всегда так начинает. И почти никогда ее «срочно» не имеет отношения к настоящей срочности. Вот никогда!

— В чем подвох? — спрашиваю я, глядя в окно на залитый солнцем двор.

— Подвох в том, что я без тебя не справлюсь. А еще мне нужно купить платье. И туфли. И, возможно, сумку. Но это не точно!

— Лена…

— Юль, — перебивает она мягко, — просто оденься красиво. Я заеду через сорок минут.

Я хочу отказаться. Правда хочу.

Но она слишком хорошо меня знает.

Мы с Леной не просто тетя и племянница. Мы почти ровесницы — разница в возрасте смешная, и всю жизнь она была для меня не взрослой «родственницей», а чем-то средним между подругой, старшей сестрой и единственным человеком, который всегда видел меня насквозь.

И она знает, что если я долго сижу дома — меня накрывает.

Через сорок минут мы уже едем по залитому солнцем городу, а в машине играет что-то легкое и летнее. Лена сидит за рулем, в светлом платье, с распущенными волосами, и она выглядит так, будто у нее никогда в жизни не было ни потерь, ни боли. Но я знаю — это неправда.

— Ты похудела, — говорит она, бросив на меня быстрый взгляд. — И это не комплимент.

— Я в норме.

— Ну, уж мне зубы не заговаривай!

Я не спорю, потому что с ней — это бесполезно, но я благодарна тете, что она ловко переводит тему.

Торговый центр встречает нас прохладой и шумом. Люди, витрины, отражения — все это такое яркое, живое, движущееся. Я ловлю себя на том, что мне непривычно быть среди этого — словно я долго жила в приглушенном мире и вдруг вышла на свет.

— Итак, — говорит Лена, беря меня под руку. — Сегодня мы будем делать две вещи. Первая — покупать мне платье. Вторая — вытаскивать тебя из твоей головы.

— Второе сложнее, — бурчу я.

— Зато интереснее.

Мы медленно ходим по магазинам. Лена примеряет одно платье за другим, крутится перед зеркалом, смеется, закатывает глаза. Я сижу в кресле, смотрю на нее и вдруг понимаю, как давно не видела себя такой живой.

— Ну? — спрашивает она, выходя в очередном платье — легком, цвета спелой вишни.

— Тебе идет, — честно говорю я.

— Я знаю, — улыбается она. — Но мне важно, чтобы ты это сказала.

Она садится рядом со мной и внезапно становится серьезной.

— Ты как?

Она спрашивает это вот так просто и без обходных путей, что я теряюсь.

Я пожимаю плечами.

— Я существую.

— Плохо, — кивает она. — Значит, все еще больно.

Мы идем дальше, и разговор течет сам собой. Не о трагедии — пока нет. О мелочах, о работе, о людях. Но боль все равно между строк чувствуется.

В одном из магазинов Лена вдруг протягивает мне платье.

— Примерь.

— Зачем?

— Затем, что ты женщина, Юля. Примерь, говорю.

Я вздыхаю, но иду в примерочную. Платье легкое, летящее, светло-голубое. Я смотрю на себя в зеркало и на секунду замираю.

Я красивая в нем, да?

Когда выхожу, Лена смотрит на меня внимательно.

— Вот она, — тихо говорит. — Красотка!

Уже через несколько минут мы сидим в кафе, пьем кофе и обмываем мое новое платье. Я кручу чашку в руках, смотрю на людей вокруг и вдруг понимаю, что больше не могу молчать.

— Ты ведь понимаешь, — говорю я медленно, — почему мне так тяжело.

— Потому что ты потеряла ребенка. И потому что ты винишь себя. И потому что ты осталась с этим одна.

Я поднимаю на нее глаза.

— Ты прекрасно меня понимаешь, — говорю. — Как ты справилась с этим?

Лена смотрит в окно.

— Я тоже через все это прошла, — спокойно говорит она. — Просто научилась с этим жить.

Между нами повисает пауза.

— Я тогда тоже думала, что не вытяну, — продолжает она. — Что больше никогда не смогу дышать, смотреть на других детей, на счастливых женщин. На себя в зеркале тоже…

Я сжимаю пальцы.

— И как ты…?

— Я не «пережила», Юль, — мягко перебивает она. — Я приняла. Это разные вещи.

Она накрывает мою руку своей.

— Ты не обязана быть сильной все время. Но ты обязана жить. Ради себя.

Я молчу, пока в груди щемит.

— Ты знаешь, — добавляет она тише, — самое страшное не потеря, а застрять в ней навсегда. Понимаешь разницу? Если бы я застряла, черт бы я здесь ходила по магазинам вместе с тобой и жизнь свою жила…

Мы с тетей Леной выходим из торгового центра медленно, будто не хотим, чтобы этот день заканчивался. Пакеты тихо шуршат, солнце уже ниже, воздух теплый, вязкий, летний.

Лена открывает багажник, аккуратно складывает наши покупки, потом обходит машину и, прежде чем сесть за руль, смотрит на меня внимательно, прищурившись, как она всегда делает, когда чувствует — я что-то недоговариваю.

А я просто над словами ее думаю. Много думаю.

И ведь она права…

— Ты сегодня какая-то… — она ищет слово, — не просто уставшая.

Я опираюсь бедром о машину, чувствуя горячий металл через тонкую ткань платья.

— Мы с Данияром разводимся, — говорю спокойно, почти ровно. — Его помощница призналась ему в любви и попросила отпустить его. Вот я и не стала держать.

Я говорю это без драматической паузы. Без надрыва. Я столько раз прокручивала эти слова в голове, что они давно потеряли остроту. Осталась только тяжесть.

— Давно к этому шло, — говорит она наконец. — Ты выглядишь так, будто уже все решила.

— Я решила давно. Просто теперь он… согласился.

Я усмехаюсь уголком губ.

— Он пообещал, что через месяц даст мне развод.

— Через месяц, — повторяет она. — И почему не сейчас?

Я вздыхаю, открываю дверцу машины, сажусь, но отвечаю не сразу. Смотрю, как Лена заводит двигатель, как плавно трогается с места и выруливает с парковки.

— Потому что сейчас у него предвыборная кампания, — говорю я наконец. — Потому что он слишком публичный человек, чтобы позволить себе развод в любое время.

Лена бросает на меня быстрый взгляд.

— Напомни-ка мне, кем именно сейчас работает твой муж, — мягко просит она, хотя прекрасно знает ответ.

— Данияр баллотируется в городской совет, — говорю я. — Формально — как независимый кандидат, по факту — его уже давно проталкивают выше. Он лицо. Он образ. Он «примерный семьянин с безупречной репутацией».

Я усмехаюсь — на этот раз горько.

— Развод сейчас — это минус к рейтингу, куча вопросов, сплетен и жалость. Или, наоборот, грязь. А он этого не может себе позволить.

— Значит, ты снова ждешь, — тихо говорит Лена.

— Я жду не ради него, — отвечаю сразу. — Я жду, потому что устала воевать. Потому что мне проще дать этому месяцу пройти, чем снова ругаться.

Мы едем какое-то время молча. Город за окном живет своей жизнью: люди спешат, смеются, спорят, кто-то целуется на остановке, кто-то ругается по телефону. Все такое обычное, и от этого немного больно.

— Знаешь, — говорит Лена вдруг, не глядя на меня, — мы с мужем после трагедии тоже были на грани.

Я поворачиваюсь к ней.

— Я знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты знаешь только результат. А не то, как это было.

Она замолкает, словно собираясь с мыслями.

— После… после того, как наш ребенок погиб в автокатастрофе, а мы с мужем остались живы, я тоже не могла смотреть на мужа. Он дышал — а я нет. Он ел — а меня тошнило. Он смеялся — а у меня внутри все рвалось. И я тоже говорила ему страшные вещи. Такие, за которые потом стыдно всю жизнь.

Я сглатываю.

— И что вас спасло?

Лена вздыхает.

— Он. Он не хотел отпускать меня.

Она на секунду убирает одну руку с руля и кладет мне на колено.

— Юль, я не буду тебя уговаривать сохранить брак. Это не моя жизнь. Но я скажу тебе одну вещь — честно.

Я киваю.

— Иногда нужно не разводиться, а уехать. Сменить воздух. Вырваться из привычных стен, где каждый угол напоминает о боли. Вы не обязаны сейчас быть счастливыми, но, может быть, вам стоит дать времени шанс. Хотя бы на расстоянии от всего этого.

Я молчу.

— Ты думаешь, мы еще… — начинаю я и замолкаю.

— Я думаю, — мягко говорит она, — что вы оба любите друг друга. А это уже немало.

— На работе есть один мужчина, Илья… — начинаю я.

— О-о-о, нет. Даже не думай бросаться из огня да в полымя, девочка, — качает головой Лена. — Шли Илью к бабушке, поняла? Не будет там лучше, пока с собой в своей же голове не разберешься.

Мы подъезжаем к моему дому, когда небо начинает темнеть. Лена паркуется, глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Что бы ты ни решила, — говорит она тихо, — ты не одна.

Я наклоняюсь и обнимаю ее. Крепко. По-настоящему. Так, как давно никого не обнимала.

— Спасибо за советы, теть, — шепчу я.

— Иди, — улыбается она. — И больше не называй меня тетей!..

Я улыбаюсь и выхожу из машины, затем поднимаюсь по знакомой лестнице и открываю дверь квартиры. Бросаю сумку в прихожей — неаккуратно, как будто устала следить за порядком.

Из кухни тянет запахом еды. Теплым. Домашним.

Я замираю на секунду, потом иду туда.

Данияр стоит у плиты. В домашних штанах, с голым торсом и с закатанными рукавами. Он помешивает что-то в сковороде, сосредоточенный, серьезный. Услышав мои шаги, оборачивается.

— Ты пришла, — говорит он спокойно. — Ужин почти готов.

Я смотрю на него — и внутри что-то предательски сжимается. Он выглядит… обычным. Таким, каким был всегда. Мужчиной, с которым я прожила шестнадцать лет. С которым делила утро, ночь, радость, страх…

— Привет, — говорю я.

Он молча ставит на стол тарелки, накладывает еду. Двигается уверенно, привычно, будто это его способ держаться на плаву.

Мы садимся есть. Я делаю несколько быстрых глотков сока, почти не чувствуя вкуса еды. Ком в горле растет.

— Вкусно, — говорю я глухо.

— Я старался.

И в этот момент слезы подступают слишком близко. Я опускаю глаза, делаю вид, что тороплюсь.

— Спасибо, — говорю я, отодвигая тарелку. — Мне нужно поработать. Очень много дел.

Он смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно.

— Юль…

— Правда, — перебиваю я. — Я устала.

Я встаю, не давая ему сказать больше ни слова, и ухожу в свою спальню. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и позволяю себе заплакать.

Тетин совет хороший, но не для меня.

Думаю, что мне нужен развод.