Глава 19

После этого телефонного разговора я отправился на долгую пробежку, чтобы очистить голову и попытаться избавиться от плохого предчувствия, которое пронизывает каждую клеточку моего тела. Когда я вернулся, принял душ и несколько часов до вечера провалялся в постели Авроры. К несчастью, я снова проснулся в поту, но на этот раз не из-за панической атаки. Нет. Мне снился кошмар. О том, что Марат взял Аврору в заложницы, а когда я наконец нашел ее, она лежала в луже крови, с перерезанным горлом и свидетельствами изнасилования.

Я сделаю все, чтобы этот сон никогда не стал явью. Это единственная миссия за все годы службы и работы в «Беркут-секьюрити», в которой я не имею право потерпеть неудачу. У нас получится. Мне помогают мои товарищи. Я доверяю им. Но все же сейчас мне не спится. Вглядываюсь в полумрак гостиной передо мной, пытаясь угомонить мысли. Мое внимание полностью переключается на настоящий момент, когда я слышу босые ноги, шлепающие по истертому деревянному полу. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что Аврора заколебалась на верхней ступеньке.

— Аврора, — бормочу, все еще не оборачиваясь.

Она начинает спускаться, пока не останавливается на ступеньку позади меня. Она достаточно близко, чтобы я мог чувствовать ее тепло, и если бы я откинулся назад, то уперся бы в ее ноги. Поднимаю руку и жду. Ее пальцы встречаются с моими, и я крепко сжимаю их. Аккуратно обвожу ее вокруг себя и усаживаю на ступеньку передо мной, раздвинув пошире колени, чтобы она могла прижаться ко мне. Это не очень удобно, так как лестница тесная. Впрочем, как и все в этом доме.

— Я думал, ты спишь.

— Я слышала, как ты открыл дверь в спальню.

— Извини. Я не хотел тебя будить. Волнуешься?

Она оборачивается и смотрит на меня через плечо: — А ты нет?

Конечно, я тоже волнуюсь, но не могу сказать ей об этом. Не хочу беспокоить ее еще больше.

— Мы разберемся с этим, и после этого ты сможешь вздохнуть спокойно.

Она изучает мое лицо в тусклом свете, но я сохраняю непроницаемое выражение.

— Хорошо.

— Точно? — медленно выдыхаю. — Ты не против?

Ее лицо становится жестким, и она яростно шепчет: — Я сделаю все для своего сына.

К счастью, ей ничего не придется делать. Я позабочусь обо всем. Лишить человека жизни никогда не легко. Даже осознание того, что тот заслужил смерть, не облегчает эту ношу.

— Я уже говорил тебе, что ты замечательная мама... — может быть, я смогу отвлечь ее от тревожных мыслей. — Расскажи мне о своей маме. И о бабушке.

* * *

Аврора

Мы еще не успели обсудить это, хотя он уже несколько раз спрашивал.

Нет. Это не секрет. Но я не понимаю, почему он так хочет это знать. Он здесь только до тех пор, пока проблема с Маратом не будет решена. Потом он вернется туда, откуда пришел, и я, вероятно, больше никогда не увижу его.

Моя личная жизнь — та часть ее, которая не связана с моим бывшим, — не должна быть для него так уж важна.

— Сначала расскажи мне о своих родителях, — если он хочет, чтобы я поделилась, он тоже должен быть готов сделать это. Его голова дергается назад. Он явно не ожидал такого поворота.

— Это не займет много времени. Мой отец был пьяницей. Он бил мою мать, когда был пьян. Он был дальнобойщиком и ездил на грузовике. Сочетание пьяницы и десятиколесного тяжелого грузовика рано или поздно не приведет ни к чему хорошему. Однажды он сел за руль пьяным и не справился с управлением. Вылетел с трассы и умер еще до того, как приехала скорая.

Я не была готова к такому ответу. Прикрываю рукой громкий вздох.

— Да, — кивает Давид. — но это еще не самое ужасное. Он зацепил собой несколько легковых автомобилей. Погибли люди. А те, которые выжили, навсегда остались со шрамами, физическими и душевными.

— О боже!

— Никакой Бог в этом не замешан, Аврора.

— Извини. Мне очень жаль.

— Здесь не о чем жалеть. А моя мама... она должна была уйти от него раньше. Но она этого не сделала. Конец истории. Твоя очередь, — я чувствую горечь в его словах. В то время как, когда он говорил об отце, в его голосе не было никаких эмоций.

— А где сейчас твоя мама?

— Она переехала жить к своей сестре на юг. Я звоню ей и навещаю иногда. Для нее жизнь стала только лучше после его смерти. Тот климат хорош для ее здоровья. Физического. А климат в любящей семье — для морального. Теперь она свободна от него.

— Давид, ну а в детстве, когда ты...

— Я больше не хочу говорить о нем. Я закончил. Расскажи мне о женщине, которую ты называешь бабушкой.

Мне кажется, этот разговор подействовал на него сильнее, чем он показывает, но он «закончил говорить об этом» и хочет узнать больше обо мне. Думаю, любые другие вопросы о его родителях или детстве будут проигнорированы. Поэтому спрашиваю:

— Почему тебе так интересно это знать?

Он прижимается ко мне в долгой паузе. Затем отвечает глубоким голосом, полным тепла:

— Потому что мне интересно. Это о тебе.

Исчезает былая холодность, в его тоне слышна только забота. От этого у меня в животе разливается тепло, и это тревожит меня. Я должна избегать эмоциональной привязанности к нему. Он здесь временно.

Несмотря на это, прислоняюсь к нему, а он сцепляет ладони на моей груди, крепко держа меня в кольце своих сильных рук. Его щека покоится на моих волосах, когда я начинаю рассказывать ему о своей семье. Он уже знает кое-что, например то, что баба Валя мне не родная. Но я не уверена, насколько больше он осведомлен, поэтому начинаю с самого начала:

— Моя мама познакомилась с отцом, когда тот был в командировке здесь проездом. Как рассказывала бабушка, вероятно, когда он уезжал, он и не знал, что она забеременела. Мне хочется в это верить. Иначе выходит, он оставил беременную девушку намеренно. Я сама не успела расспросить об этом маму подробнее, — чтобы старые воспоминания не накрыли меня, стараюсь говорить так же быстро и сухо, как только что Давид рассказывал свою историю. — Я была слишком мала для таких вопросов, когда ее не стало. Ее сбила машина. Прямо на пешеходном переходе, когда она шла с работы, чтобы забрать меня из детского сада.

— Черт, — шепчет он мне в волосы, его руки еще сильнее сжимаются вокруг меня. — Мне так жаль. А ты не пробовала найти отца? Что если он и правда не в курсе...

— Как? Столько лет прошло, и у меня нет ничего, кроме имени. Даже фамилии нет. Своими силами я бы не нашла его. А нанимать кого-то — очень дорого. И что если он знал? Не хочу развеивать убеждение, что нет.

— Ты забыла, чем я зарабатываю на жизнь? Я мог хотя бы попробовать.

— Вряд ли он бы обрадовался, если бы мы обрушились спустя столько лет на его голову с нашими проблемами, с тем, что я скрываюсь...

— Так значит... после случившегося бабушка забрала тебя к себе? — кажется теперь я понимаю, для чего он затеял этот разговор. Он хочет отвлечь меня. Вот и сейчас он делает то же самое — уводит меня от тревожной темы о Марате. Желание увидеть его лицо в этот момент пересиливает нужду ощущать тепло его тела. Немного отстраняюсь, чтобы повернуться, и сажусь в пол оборота, глядя на него.

— Да. Меня воспитала бабушка. Когда мне было пятнадцать, ее тоже не стало. У нее был сахарный диабет. Она всю жизнь с ним боролась. Любила повторять, что осознание того, что ты кому-то нужен, и кто-то зависит от тебя, дает силы организму бороться с любыми болезнями. Что энергия мысли может многое, — слежу за его реакцией. Давид не оспаривает и не смеется. Со всем вниманием он впитывает каждое мое слово. — Но все же с возрастом у нее начались неотвратимые осложнения. И в конце концов болезнь забрала у меня и ее тоже.

— И тогда та женщина, Валентина, взяла тебя к себе, — утверждает он и он подается чуть вперед так, что теперь я чувствую его дыхание. Жду, что он поцелует меня. Но он этого не делает. Давид ждет, что я продолжу.

Аврора! Соберись!

Смотрю на его губы.

Он ждет. Продолжай уже говорить. Моргаю несколько раз, прежде чем выдохнуть:

— Да. То есть нет... Сначала нет.

Ладно. Я отодвинусь сама. Нам нужно закончить этот разговор.

— Здесь в деревне все друг друга знают. Но с бабой Валей у моей бабушки были действительно крепкие дружеские отношения. Когда бабушки не стало, за мной пришли из органов опеки. Но я категорически отказывалась куда-либо ехать с ними. Мне оставалось три года до совершеннолетия. Я считала себя взрослой, вела хозяйство — у нас тогда были еще куры и коза. И я искренне не понимала, почему они не могут оставить меня в покое. Я ведь достаточно самостоятельная, — вот тут мне приходится откашляться, — В тот период я была очень... дикой.

— Уверен, так и было, — бормочет он.

— Ты что-то сказал, Давид?

— Нет, нет. Продолжай.

— Я не собиралась делать то, что мне говорят, и побежала к бабе Вале. Они уже были близко, и, так как ее дом находится на другом конце деревни, мне пришлось бежать окольными путями через пролесок с зарослями терновника. У нее чуть удар не случился, когда она пришла домой и обнаружила меня прячущуюся в кладовке всю в крови, — Давид еле заметно напрягается. Но я чувствую это. Даю ему секунду или две переварить эту информацию. — Я умоляла ее спрятать меня. Это сейчас я понимаю, что по сути это являлось нарушением закона с ее стороны. Но она приютила меня. Не то чтобы меня долго искали, но было несколько опасных моментов. С тех пор я жила у нее. Впоследствии она помогла мне с документами на дом бабушки. Государство хотело присвоить его себе. Но ее сын — юрист и он помог в этом вопросе. Для меня она — то же самое, что родная бабушка. Она сделала все, чтобы дать мне лучшую жизнь. А потом... потом я сама все испортила, приняв глупое решение быть с Маратом. И позже еще одно, когда чуть не потеряла Льва.

Ну вот мы и вернулись опять к этой теме.

— Ты не знала, каков он и не можешь винить себя за это.

— Разве нет? Ты только что сказал, что твоя мама должна была уйти от твоего отца. Я должна была уйти, когда он ударил меня в первый раз. Должна была отказаться принимать его оправдания и извинения.

— Может быть, ты хотела верить, что он изменится?

Может быть, он прав. Разве не в природе человека верить и надеяться?

— Возможно. Но тогда возможно и твоя мама хотела верить в то же самое и прощала твоего отца.

— Не уверен, что он мог бы стать лучше... — Давид стискивает зубы.

— Хотя бы одно хорошее он сделал в своей жизни. Благодаря ему ты появился на свет. Спасибо ему за это.

— Аврора, — его голос срывается на шепот.

— Однако настоящий мужчина никогда не ударит женщину. Ты когда-нибудь бил женщину? От злости? Когда был пьян? Или раздражен? Или просто... просто потому?

— Нет. Но если бы моей жизни что-то угрожало... Если бы жизнь одного из моих товарищей по команде оказалась под угрозой, я бы ударил. Женщины не беспомощны, Аврора. Они могут ранить тебя или убить точно так же, как и мужчина. Тот, кто недооценивает женщин, совершает большую ошибку.

Кладу руки ему на плечи, заметив, как напрягаются его мышцы.

— Это совсем другое. Я знаю. Мою знакомую девочку, которая работала в продуктовой палатке в ночную смену, зарезала наркоманка из-за тысячи рублей в кассе. Это был первый раз, когда она согласилась подмениться на ночь... и последний. Арсений считает, что об этой подмене знали. Поэтому и пришли в ту ночь, — шумно вздыхаю. И почему вся жизнь вокруг так трагична?

— Вполне может быть. Арсений умный парень, — отвечает Давид.

— Я спрашивала о том, чтобы ударить женщину, потому что она, к примеру, споткнулась и пролила твое пиво?

Он еще больше напрягается.

— Он сделал это?

Мне приходится отвести взгляд в сторону.

Стыд. Вот что я чувствую сейчас.

Никогда раньше я не терпела такого отношения от кого бы то ни было. Почему именно с Маратом терпела, я не знаю. Он мог превратиться в душку в мгновение ока. Мог тут же извиниться, сказав, что у него был трудный день и у него болит голова, и куча других оправданий. Несмотря на все тревожные звоночки, я верила в то, что надо давать людям второй шанс. Как оказалось, не всем и не всегда. Для него это явилось стимулом стать еще более жестоким.

— Никогда, никогда не позволю этому случиться со мной снова, — шепчу в сторону больше себе, чем ему.

— Вот поэтому мой Лексус и был разбит.

— И именно поэтому я согласилась использовать нас в качестве приманки. Я хочу, чтобы это закончилось. Как ты и сказал, я хочу дышать спокойно. А не дергаться каждый раз, когда незнакомая машина случайно останавливается возле моего дома.

— Надо признать, ты произвела на меня впечатление в тот день.

Он пытается шутить?

Тогда я была напугана до смерти. Но когда страх прошел, я была так зла на себя. Я действовала не подумав, слишком импульсивно.

— Извини, что разбила твою машину. Я все еще в долгу перед тобой.

— Забудь об этом.

— Да. И за то, что ты делаешь для меня сейчас. Но почему? Почему ты так хочешь помочь мне? Это потому, что Лев племянник твоего друга?

Он приподнимает мое лицо за подбородок, чтобы наши глаза встретились, когда я делаю попытку отвернуться.

— Даже без Льва я бы сделал это для тебя.

Делаю глубокий вдох. Мое сердце начинает бешено колотиться от того, каким горячим становится его взгляд. Снова напоминаю себе, что мне не стоит эмоционально привязываться к мужчине, который здесь лишь временно.

И мне нужно прервать этот момент «глаза в глаза». Поэтому я совершенно по-идиотски выпаливаю:

— Мне нравится заниматься с тобой сексом.

На это заявление он ухмыляется, и в уголках его карих глаз появляются морщинки.

— Мне тоже нравится заниматься с тобой сексом, Аврора.

Затем его улыбка сменяется чем-то таким, отчего мне хочется сжать пальцы ног и... и бедра тоже.

— Лев спит в твоей постели.

— Я умею переносить его так, чтобы он не проснулся.

— Ты можешь перенести его навсегда. Я не могу спать в той комнате.

Хотела бы я знать, почему? И почему он в ту ночь полз по полу? Я проснулась от этого шума. Почему он стоял под ледяной водой? Столько вопросов...

— Кровать слишком маленькая для тебя? — делаю попытку.

— Не кровать. Комната.

Он поднимает руку, чтобы остановить мой следующий вопрос.

Ну конечно! Он предпочитает задавать их сам.

— Я объясню, но не сейчас. Прямо сейчас нам нужно перенести одного маленького мальчика и перейти к другим неотложным делам.

Улыбаюсь его нетерпению, а он берет меня за запястье и притягивает к себе, захватывая губы в быстром, но страстном поцелуе.

— Давай перенесем его поскорее, мне нужно будет исчезнуть из твоей постели к шести, — говорит Давид, помогая мне подняться на ноги.