Глава 21

— Ты обещал мне рассказать... — провожу пальцами по его щеке и губам. — Почему комната Льва для тебя как гроб? Почему ты не можешь спать там?

Он долго молчит, потом берет мою руку и ведет ее по своему животу, задержав на огнестрельной ране над бедром.

— Из-за того, что в тебя стреляли? — в замешательстве спрашиваю.

— Из-за того, что в меня стреляли, мне пришлось искать укрытие, — поясняет он. — Я укрылся в ближайшем месте, которое смог найти. Я думал, что оно безопасно, пока не услышал их.

— Кого? — шепчу, не уверенная, что хочу это слышать. Ужас ползет по моему горлу, хотя я знаю, что он выжил. Не могу себе представить, каково это прятаться где-то, чтобы не умереть, а потом услышать, что приближается нечто худшее.

— Самолет. Один из наших. Сбрасывающий снаряды. Они не знали, что я или кто-либо из моего отряда был в этом районе. По крайней мере, такова официальная версия. Один снаряд попал в здание, в котором я спрятался. И полностью разрушил его.

— Но ты смог выбраться, — с трудом произношу слова.

— Нет. Я не мог выбраться. Я был заживо захоронен. Думал, я задохнусь там.

— Но ты смог, ты смог, — повторяю настойчиво, не в силах остановиться. Конечно, он смог, он же сейчас в моей постели.

— В конце концов меня нашли и вытащили. Это было просто везение.

Не везение. Счастье. Просто счастье.

— Как долго... сколько ты там... — борюсь со слезами. Ведь он здесь. Все хорошо закончилось.

— Я провел там три дня.

Три дня, погребенный под обломками, раненый, не зная, выживет ли он или умрет. Это похоже на кошмар. Я бы сошла с ума. Могу ли я спрашивать дальше? Но мне нужно знать все.

— Я признаю, что комната Льва небольшая, но неужели она настолько маленькая, чтобы так сильно влиять на тебя?

— По правде говоря, все это время я борюсь со всем твоим домом, Аврора. Здесь все маленькое, узкое. Комнаты, коридор лестница... Мне постоянно кажется, что стены смыкаются вокруг меня. Что пол поднимается, а потолок опускается. Хотя я знаю, что на самом деле этого не происходит. Из меня словно выкачивают все дыхание. Это страх, от которого я не могу избавиться. Мне поставили диагноз клаустрофобия, вызванная ПТСР.

— Это случилось с тобой прошлой ночью? — никогда не забуду, как он полз на четвереньках, наощупь пробираясь в ванную. Как потом я последовала за ним и увидела его стоящего под холодной водой. Подступающий ком в горле начал душить меня, а сердце болезненно сжалось при виде его лица тогда.

— Да. Это был приступ паники.

Ах вот, что это был за взгляд. Это была полная паника. Никогда такого не видела раньше.

— А что говорят врачи? Что-то же можно сделать! — пожалуйста, скажи, что можно.

— Я мало что могу с этим поделать, кроме как избегать определенных ситуаций. Больше гулять, глубже дышать, поменьше стресса и всякая подобная хрень. Это все, что советуют врачи, Аврора.

— Ты должен избегать тесных помещений, — шепчу потрясенно. Мой дом весь состоит из тесных помещений. Он старенький и требует ремонта. Но я благодарна за возможность дать Леве крышу над головой.

— Да.

— Твои товарищи, Матвей, они знают об этом?

— Нет, никто не знает, кроме тебя. И врача, который поставил мне диагноз.

Он поделился со мной чем-то, о чем не рассказал своей команде? Как такое может быть?

— Значит ты никому больше не говорил?

— Нет. У меня не было желания кому-либо говорить.

— Но...

— Тебе я сказал, потому что ты видела меня во время панической атаки. Я должен был объяснить, что это было. И почему я не могу спать в комнате Льва.

— Давид... ты знал, — прикрываю рот рукой, когда осознание накрывает меня.

— Что?

— Ты знал, что это может спровоцировать тебя, но все равно попытался спать там, — он сделал это, чтобы иметь возможность оставаться рядом и защищать нас. Боже.

— Да, знал. Но это было либо там, либо на диване. Я решил попробовать. В твоей постели я же не могу спать.

— Ты можешь. Ты можешь, Давид. Но только до того, как Лев проснется.

— Да. Прокрасться сюда после того, как он заснет, и уйти до того, как он обнаружит меня утром спящей с его матерью.

То, каким тоном он это говорит, пронзает болью мою грудь.

— Просто я не хочу, чтобы он подумал, будто мы... будто ты тут навсегда...

— Ему всего три года, Аврора. Что он подумает?

— Ты здесь всего на несколько дней. Не хочу, чтобы он подумал, что это нечто... — он резко отстраняется и, откидываясь на подушку, пялится в потолок. Мне остается только изучать его выразительный профиль. Эти скулы, нос. Губы, которые я теперь так хорошо знаю. — Лева очень впечатлителен, — перехожу на шепот.

— Ему три года, — повторяет он.

— А что ты вообще знаешь о трехлетках? — теперь я откатываюсь подальше. — Он мой сын и я хочу защитить его от всего, что может его ранить. Неужели непонятно? — мой голос дрожит и я быстро откашливаюсь. — У него нет отца, и он уже понимает, что отличается этим. Другие дети в детском саду упоминают своих. Я жду того дня, когда он спросит меня, где его папа.

Мои глаза начинает щипать.

Давид продолжает смотреть в потолок. Его грудь резко вздымается теперь.

— Я не могу сказать ему, что его отец не хотел, чтобы он существовал. Что я — это все, что у него когда-либо будет.

— Ты не все, что у него когда-либо будет, — наконец он поворачивается ко мне.

— Нет?

— У него есть бабушка. И, как я уже говорил тебе, любой мужчина будет счастлив быть с тобой. Ты обязательно кого-нибудь встретишь.

— Мне не нужен любой.

Он снова устремляет свой взор на потолок.

— Ты и не должна соглашаться на любого.

Между нами повисает неловкая тишина. И я, как истинная женщина, стремлюсь заполнить ее.

— Не хочу давать Льву ложную надежду, что мужчина в моей постели — это нечто большее, чем просто мужчина, с которым я занимаюсь сексом.

— Аврора, — говорит он напряженно. На его щеке дергается мускул. И ему требуется несколько секунд, чтобы продолжить и объяснить свою реакцию. — Клаустрофобия распространяется не только на замкнутые пространства, Аврора. Это относится и к другим вещам, таким как отношения.

Что за бред. Разве такое бывает? Зачем он говорит так? В этом нет нужды. Я не навязываюсь ему. И не обманываю себя, думая, что все идет к отношениям.

— Я ничего не жду от тебя, Давид. Только не надо делать из меня дуру и врать мне.

— Это не ложь, — он перекатывается на бок и обхватывает мою щеку.

— Между нами только секс. Большего я и не жду. Как только ты закончишь свою... «работу», я знаю, ты уйдешь. Я никогда никому не навязывалась и не собираюсь начинать. Так что не надо...

— Это не ложь, — он повторяет глубоким голосом. То, как пристально он смотрит на меня, как удерживает мое лицо, чтобы я не отвернулась, его тон... все говорит о его серьезности. — Аврора, если и есть на свете женщина, с которой я хотел бы связать себя, то это ты.

Что он такое говорит?

— Но моя жизнь теперь другая. Это не то, как я живу.

— Как я уже сказала, мне нравится заниматься с тобой сексом. И раз уж ты здесь, я бы хотела, чтобы мы и дальше продолжали это делать. Пока ты здесь. Но большего я не жду. Не нужно этих слов, — не могу скрыть горечь в голосе.

— Но я хочу, чтобы ты знала. Признаю, это звучит странно. Но это правда. Я пробовал, поверь. Я изо всех сил пытался пустить корни, быть ближе к парням, укрепить дружеские узы, купить квартиру... но меня словно лишают дыхания. Я до сих пор борюсь с этим каждый день. Чем глубже наша связь с ними, тем мне тяжелее. Иногда мне хочется бросить все и уехать. Просто чтобы дышать. Быть привязанным без возможности уйти — страх, который со мной каждый день. Я не могу быть в отношениях. И, поверь мне, я никогда никому об этом не рассказывал. Я никому так не открывался как тебе сейчас.

Похоже, он и правда искренен. Я двигаюсь и не замечаю, как оказываюсь сверху на нем, прижавшись грудью к его груди.

— Уверена, таким мужчинам как ты нелегко рассказывать о своих слабостях, — приподнимаюсь на мгновение, чтобы сказать ему, глядя в глаза. — Не могу передать, как много для меня значит, что ты поделился со мной.

— Аврора! — он заставляет меня подняться снова, когда я прижимаюсь щекой к его груди.

— Да?

— Забыл сказать самое главное, — его тон все так же серьезен. — Если ты кому-нибудь расскажешь, мне придется убить тебя.

Я моргаю. Потом еще раз. Потом я вижу, как на его лице начинает расцветать улыбка. Отпускаю наконец свое дыхание и, уткнувшись лбом ему в плечо, смеюсь. Его руки обвиваются вокруг меня, когда он сам начинает смеяться.

— Аврора!

Поднимаю голову. Вся неловкость прошла как дым.

— Да? Еще что-то? — спрашиваю, все еще посмеиваясь.

Он убирает волосы с моего лица, притягивает меня ближе так, что его дыхание скользит по моей щеке, когда он шепчет проникновенно:

— Если бы я мог, это была бы ты.

Весь мой смех обрывается. Я с трудом сглатываю, потому что мое горло снова болезненно сжимается. Боль в глазах возвращается. То, что должно быть своего рода комплиментом, больше походит на нож, вонзенный мне в сердце.

Если бы я мог, это была бы ты.

Мне не нужно цепляться за эту фразу. Мне не нужно ожидать большего, чем то, что между нами есть. Я должна быть благодарна за то, что он дает мне. Эти ночи прекрасны сами по себе, без перспективы продолжения.

Просто сконцентрируйся на этом, Рори!

Да, совершенно очевидно, я ему по-настоящему нравлюсь, хотя прошло всего несколько дней с нашего знакомства.

Мне он тоже небезразличен.

Каковы бы ни были его причины, мнимые или реальные, он не собирается оставаться. Я просто не должна влюбиться в него. И все будет в порядке.

Он только что признался, что не сможет пустить корни. А мне нужен кто-то постоянный. Даже не для меня. Для сына.

Если бы все было по-другому...

Но все так, как есть. Мне нужно принять это.

Желать чего-то, что никогда не случится — разрушительно.

Если зацикливаться на несбыточных мечтах, это обесценивает все, что у тебя есть. Я не хочу этого.

Я всегда ценила то, что у меня есть. И этот маленький дом, и мою пусть и простенькую работу. Я благодарна каждому дню за то, что мой ребенок счастлив и здоров. И я буду также ценить эти моменты с Давидом. Зато мне будет потом что вспомнить.

Да. Это звучит убедительно!

Он все еще смотрит на меня и держит мое лицо. Не знаю, ждет ли он какого-то ответа. Но я не могу сейчас произнести что-либо вслух без того, чтобы не дать разочарованию в моем голосе стать очевидным. Поэтому молчу.

Вместо этого я касаюсь губами его мягкой, теплой кожи. Целую плечо. Хочу своими действиями показать ему без слов, как сильно ценю его. Двигаюсь ниже, скользя по его груди, целуя живот, бедра, шрамы.

Его руки зарываются в мои волосы, пальцы сжимают их, но несильно, не ограничивая мои движения. Устроившись между его бедер, беру его обмякшего в рот. Его тело тут же выгибается подо мной, а член вырастает до такой степени, что я больше не могу взять его целиком.

Скольжу языком по всей его длине и беру так глубоко, как только могу. Его пальцы сильнее сжимаются на моей голове, заставляя подняться и увидеть, что он смотрит на меня потемневшими глазами, приоткрыв рот и часто дыша.

— Ты не обязана, — он шепчет напряженно.

Отпускаю его только для того, чтобы сказать: — Но я хочу. Хочу сделать что-то для тебя.

Сжимаю его в кулак и дразню, медленно посасывая головку. Его бедра подлетают и упираются в меня.

— Аврораааа, — он стонет протяжно, когда я беру его чуть глубже.

Его пресс и бедра подергиваются, а пальцы теперь почти болезненно сжимаются в моих волосах, когда он снова громко стонет мое имя.

— Тихо! — поднимаю голову и отдаю ему тот же приказ, что и он мне ранее. Его карие глаза удивленно расширяются, и, откинув голову на подушку, он негромко смеется. Ровно до тех пор, пока я не возвращаюсь к делу с гораздо большим энтузиазмом.

Он снова стонет, почти кричит, и я продолжаю стараться изо всех сил, чувствуя, что сама снова возбуждаюсь.

Однако тепло, разливающееся сейчас в моем животе, не от возбуждения. Это от того, что он назвал меня Рори. Своим глубоким теплым голосом. Раньше он никогда меня так не называл.

Но, то, что происходит между нами сейчас, это все, что есть. Ни больше, ни меньше. Мне не нужно начинать думать иначе.

Усиливаю темп. Его стоны нарастают, и не проходит и минуты, как его бедра поднимаются в последний раз, и я принимаю все до последней капли, подождав, пока его мышцы снова не расслабятся. Потом ползу по нему вверх и обвиваюсь вокруг его мощного тела. Поцеловав меня в лоб, он переплетает наши ноги.

Мы оба молчим. Слышно только его еще не успевшее успокоиться дыхание.

Я почти засыпаю, но чувствую, как под утро он выскальзывает из моей постели. Опять.

Так и должно быть.